В самолете можно привести в порядок мысли. У меня есть несколько часов, чтобы составить классификацию стекизмов. Не забывайте брать с собой на борт авторучки. Стюардессы 2.0 больше не предоставляют то, чем и на чем пишут. «Вам нужна бумага? Что-то протекает?»
Итак, составим перечень.
Стекизм поражения, созданный унынием. Бунтарь желает изменить мир. Проиграв, он отступает. Боги говорят ему: «Ты повержен, поразмысли о своем падении!» Побежденный, он, возможно, начнет писать мемуары на каком-нибудь острове. Но тогда есть опасность скиснуть. Так пусть же он не прогоркнет в жарких лагунах!
Стекизм грусти. Израненный прячется, чтобы залечить свои язвы. Он испытал боль и исцелится в уединении. Когда порежешь палец, ничего нет хуже взглядов зевак! А уж если ранено сердце, об этом и говорить нечего. Какой девиз может быть у подобного стекизма? «Оставьте меня», как у юных туберкулезниц типа Марсель Соважо, которая умерла от горя в санатории, брошенная своим возлюбленным? Или же «Я прячусь», как у птиц, улетающих в последний раз взглянуть, как солнце гаснет в море?
Стекизм мизантропии. Восприимчивое сердце делает единственный вывод из жизни в обществе – уходить из него! Цветок мимозы стыдливой съеживается, отравленный соседством других цветов. Человеку-одиночке в таком случае сгодится уединение в художественной мастерской, монашеской келье или в комнате, обитой пробковыми панелями. Формула проста: лучше башня из слоновой кости, чем цирк.
Стекизм тишины. Художник считает одиночество этаким рабочим инструментом. Умно. Так он обеспечивает себя необходимыми для создания произведения средствами. Тишина, мы творим! И поскольку шум окружающего мира приглушить невозможно, то лучше от него отстраниться. Прочь отсюда, прочь. И он законопачивает двери мастерской.
Стекизм эстетический. Прибывая в новое место, путешественник первым делом оказывается в гнусном царстве шума и уродства. Скорее бежать отсюда! Он ищет убежище, ищет стек. Дез Эссент, герой романа Гюисманса «Наоборот», воплощавший настроения «конца века», не позволил внешнему миру навязать ему свою посредственность. Он затворился. Такой стекист предпочитает умереть от декадентского образа жизни в роскошной гостиной.
Из любого Вавилона есть выход. Чтобы сбежать, надо правильно выбрать ворота. В Мексике мы искали их долго.
Нижняя Калифорния выдается в Тихий океан полуостровом в четыреста километров длиной. На карте она напоминает хвост спящего головой на север зверя, свисающий в синие воды. На западе простирается океан. На востоке – море Кортеса[62]. Их воды встречаются у мыса Сан-Лукас, у берегов которого из-за мощных течений образовалась череда гранитных стеков, искрящихся над бирюзой моря. Для желающих на них подняться лучшее место базирования – Кабо-Сан-Лукас, город, носящий то же имя, что и мыс.
Солнце выжгло всё вокруг. Прибрежная деревушка теперь превратилась в известный на весь мир курорт. Лоукостеры везут и везут сюда молодых безбашенных гринго из Северной Америки, желающих насладиться морем, голубым небом и мексиканскими шлюхами, промышляющими тут. «Плоть опечалена, увы»[63], но дешева она, йухху! Реднеки нашли местечко по себе, даже похуже, чем у них дома. Их встречают ряды бетонных кубов-клубов. Смесь разгульно-пьяного Миконоса с дискотечным безумством Ибицы и угаром Тихуаны. Мимо пробегает пес. Мигают неоновые вывески. По иссушенной земле скитается перекати-поле. Куда ни глянь – всё носит имя Марии Консепсьон[64].
Власти расчистили территорию, чтобы было где принимать белых пузанов и татуированных со всего мира[65]. Теперь здесь даже скорпионов не увидишь, не говоря уже о бандитах. Но, стерилизуя это местечко, государство вытеснило и всех остальных: рыбаков тут тоже нет, как нет и ни одного крестьянина. Жителей тысячи, а сколько это душ? Таким вопросом задавался Жюль Ренар. Местные почти всегда глядят на тебя оценивающе. Все мексиканцы работают в сфере туризма. Их цель – окунуть американца в море и после купания продать ему виагру, а потом кто-нибудь из них приведет ему свою сестру. Мы ужинаем в забегаловке жареным мясом. Перед жаровней выстраивается очередь из блюстителей закона, вооруженных пистолетами (марки Glock 19), рукоятки которых торчат из их джинсов (марки Calvin Klein).
В скверные времена надо искать убежища на башне. И морской столб – всегда убежище. Когда надвигается тьма, гений места укрывается на стеке. В ночных децибелах перед рассветом мы бьем тревогу – «На стек! На стек!» – так же, как в другие времена кричали бы: «В укрытие!»
Мыс, со всех сторон зажатый в тиски города, уходит в море гранитным выступом, возвышающимся над водой на сто пятьдесят метров. На самом его конце прибой проделал в скале стрельчатую арку с заостренным копьевидным верхом. К юго-востоку от нее в результате эрозионных процессов образовались три стека. В четырех тысячах километров отсюда – россыпь островов Полинезии. Между ними головокружительная ширь – океан.
Нацеливаемся на скалу, что служит опорой арке. Мексиканская военная база и гигантские курортные отели (на две тысячи четыреста номеров, all inclusive) перекрывают доступ к морю. Опасаясь, как бы нас не засекла охрана обнесенных колючей проволокой гостиничных комплексов, мы огибаем скальный массив с севера, держась вплотную к береговой стене. Стартуем в четыре утра, пока не начался прилив. Постанывают тюлени. Занимается день. На рифах дремлют пеликаны. Дрейфуют морские львы, наполовину погруженные в воду. Оплывая небольшие бухточки, мы добираемся до основания природного мола. С рассветом поднимаемся на его вершину по скалистому склону, изрезанному многочисленными уступами, нависающими над военными объектами. Теперь надо лишь спуститься по гребню на свод арки. На всё про всё хватает двух часов. Тридцатью пятью метрами ниже о скалу бьются волны Тихого океана. Однажды арка рухнет, и ее опора (сейчас похожая на застенчиво выставленную в море ногу), превратившись в стек, начнет свою агонию. Мы спускаемся дюльфером к морю и теперь взбираемся на прекрасную, сияющую на солнце колонну, обращенную в сторону безбрежного океана. В лучах восходящего солнца эта башня сверкает всеми своими слюдяными вкраплениями.
Не думали мы, что Вавилон проснется в семь утра. Грохот разрывает небо. Вдруг, словно поднятые по тревоге, сотни лодок (а кажется, что тысячи), устремляются в море фотографировать стеки. Ну прямо атака в режиме онлайн! Война миров на широком экране! Мы быстро-быстро сворачиваем веревки и прячемся в скалах, чтобы полиция потом нас не «прижала».
Никогда прежде в таком катастрофически безвыходном положении стек не принимал на себя роль последнего укрытия. Нигде прежде, кроме Диснейленда этих gringos locos[66], нам не открывалась ценность скалы, стоящей в волнах. Вы так нам полюбились, стеки Пандемония…[67] «Сколько царств о нас и не ведает!»[68] – писал Паскаль. Хотелось бы, чтобы он сказал это о царствах соли и ветра. Но в действительности под словом «царства» он подразумевал господскую власть в человеческом социуме, где люди считают себя незаменимыми, не задумываясь о том, что никому до них нет дела. Этим утром я предпочитаю подстроить слова Паскаля под наши обстоятельства: к счастью, стеки о нас не ведают! Мы и сами, слава богу, ничего не знаем ни о них, ни о круговерти, какой море замыслило нас встретить.
Некоторые вершины всё еще остаются неизведанными. Но на Земле сейчас идет прилив людей. Человек откликнулся на призыв из Книги Бытия и стал размножаться. И как старательно! Он занял всю сушу. На Земле, которую он называет своей планетой, почти не сохранилось укромных уголков. Прогресс повсюду атакует тишину. Остаются разве что отдельно стоящие стеки. По крайней мере, на их вершинах нет давки.
Мексику мы покидаем закаленные двумя подъемами на гранитные скалы: на арку и на красивый шестидесятиметровый стек, соединенный этой аркой с берегом и омываемый хлесткими волнами.
Две вершины, каждая не более строительной люльки шириной, будто зависшие над всей этой фиестой: внизу грохочет музыка, татуировщики делают татуировки. Пеликаны ждут окончания праздника. Однажды это произойдет. У природы есть время. Она сумеет перетерпеть антропологический всплеск.
Наша миссия не окончена. Мы должны навтыкать еще булавок в карту обрушений: стек представляет собой и саму булавку, и отмеченное ею место. От одного морского столба к другому мы проверяем нашу идею: некоторые уголки на Земле всё же избежали тотального захвата планеты человеком.
Уезжая из Мексики, я оцениваю степень лицемерия нашего сафари. Ступая на вершину, мы участвуем во всеобщем завоевании Земли. Помимо всего прочего, мы слуги того, что сами же ругаем: скорости и технологий. Мы делаем ровно то, с чем, как нам кажется, боремся: занимаем определенные площади земли и одним лишь своим присутствием оскверняем их!
Мы думаем, что изобличаем овеществление мира, а на самом деле способствуем ему. Я мню себя рыцарем неприступных цитаделей, а на самом деле я для них распоследний негодяй.
Взбирающийся на стек сводит на нет его функцию. Думая его восславить, он лишает морской столб его предназначения. Истинный почитатель стеков ни в коем случае не должен был на них подниматься. Он довольствовался бы тем, что приближался к ним, кланялся тотемам, возносил им молитвы, а потом шел дальше своей дорогой вдоль обрыва, на котором гнутся от ветра травы.
«К той вазе, где вянет вервенна, / Дотронулся веер слегка / <…> / Не троньте – разбита она»[69]. Эти пошловатые строки принадлежат Сюлли-Прюдому. Но ни к чему не прикасаться – дело трудное!
Себя не переделать. На морских скалах я испытываю такое счастье, что не могу не подниматься на них снова и снова. Оказавшись наверху, я будто вижу, как вся моя жизнь проносится перед глазами за долю секунды. И каждый раз всё так же полнится радостью сердце, всё так же успокаиваются нервы. Время сгущается. Мне хочется чувствовать и чувствовать, как оно проходит сквозь меня. Со своей совестью я примирюсь. Эти восхождения – признание в любви духу Земли[70]. И за прикосновение к вазе я буду прощен.
Единственное табу, которое мы не нарушаем никогда, – не справлять нужду на стеках. Ни на подножии, ни на вершине. Они факелы земли, а не ее фонарные столбы.
Да здравствует эрозия, избавившая эти столбы от нашествия людей! Я поднимаюсь на вершину, воздаю почести. И сваливаю. Спускаясь, я утешаюсь мыслью, что, возможно, грохот человеческой цивилизации стихнет прежде, чем рухнут в море стеки моего сердца.
Лучшая услуга, какую человек может оказать этой красоте, – не задерживаться здесь.