— Всегда неудачница, никогда не невеста, — пробормотала Эверли себе под нос, сидя перед зеркалом в ванной и нанося темно-коричневую краску на корни своих светло-русых, слегка вьющихся волос.

С нее было достаточно. Хватит людей, насмехающихся над ней за то, что она выглядит немного по-другому. За то, что немного изворотливая. За то, что она все еще была одинока, хотя и была старшей из четырех дочерей. Фелисити, вторая по старшинству, вышла замуж три года назад. Девон вышла замуж в начале этого года, и теперь семья готовилась к свадьбе Симоны, которая была на целых пять лет моложе Эверли. Свадьбы в ее общине всегда были огромными семейными сборищами и поводами для тотального унижения. Единственный светловолосый оборотень в клане черных медведей, Эверли выделялась, как больной палец. Ее мама всегда заставляла ее стоять прямо посередине всех свадебных фотографий: «Иначе ты нарушишь симметрию, дорогая». Эверли чувствовала, что ее мать на самом деле предпочла бы, чтобы ее дочери-неудачницы вообще не было на фотографиях. «В моей семье никогда не было белого медведя», — любила повторять она. Как будто этого было недостаточно, дальние члены клана всегда подходили к ней, расспрашивая о ее семейном наследии. Спрашивали, не альбинос ли она. При этой мысли ее медведица слегка рычала. Она не была альбиносом. Она поискала это в интернете. Если бы это было так, у нее были бы проблемы с солнечным светом, и, скорее всего, розовые глаза и розовый нос. Нет, ее окрас был вызван рецессивным геном, который достался ей от обоих родителей. Однако говорить им об этом было бесполезно. Ее мама все еще называла ее «наше маленькое отклонение». Дети тоже всегда дергали ее за волосы. Впрочем, кто мог их винить — они никогда раньше не видели светловолосых. Унижения последней свадьбы все еще вызывали румянец на ее щеках. Все эти пожилые леди пялятся на нее, прищелкивают языками и шепчутся слишком громко, разве это не позор, что у нее внешность не как у ее сестер?

Эверли дошла до предела своих сил со всем этим. И этим утром она проснулась с озарением: она собиралась покрасить волосы в каштановый цвет, чтобы выглядеть точно так же, как все остальные.

Она закончила наносить краску, подождала тридцать минут, и пришло время смывать ее.

Пятнадцать минут спустя она стянула полотенце с головы и уставилась на свое отражение с открытым ртом. Это было совсем по-другому. На самом деле, она с трудом узнавала себя. Но в этом цвете было что-то странное. Казалось, в нем был какой-то оттенок красного. Она схватила фен, включила его на максимальную мощность и сушила волосы, пока они не высохли. Окончательный цвет был красновато-коричневым. Не тот глубокий, почти черный оттенок, который был присущ ее семье и всему клану, а что-то вроде красного дерева.

— В любом случае, это улучшение, — сказала она себе, делая шаг назад и оглядывая себя со всех сторон.

Эверли нанесла немного блеска для губ и туши, затем подошла к шкафу и достала платье подружки невесты. Оно было сшито из темно-зеленого атласа, и это было красивое платье. Но оно было рассчитано на стройное, спортивное телосложение ее сестер, а вовсе не на нее. Потому что Эверли была не только единственной блондинкой в семье, но и единственной женщиной с округлыми формами.

Эверли так и не поняла почему — она ела то же самое, занималась спортом так же, как и они, — но по какой-то причине ее организм отчаянно пытался запасать жир, как будто думал, что приближается голод. В этом платье она чувствовала себя комочком. Это была линия ампир, которая выглядела потрясающе на стройных фигурах, но ужасно на изгибах. Она туго затянула его на талии, жалея, что не была более настойчивой в выборе подходящего ей фасона, но позволила чувству вины своей мамы задеть ее, сказав, как важно, чтобы у них у всех было точно такое же платье. Вздохнув, Эверли надела пару атласных лодочек ржаво-коричневого цвета, взяла сумочку в тон и направилась вниз.

Когда она вошла в гостиную, где собрались остальные члены семьи, воцарилась потрясенная тишина.

— Наконец-то мы здесь... — начала говорить ее мама, но потом замолчала, и ее глаза выпучились, как будто они вот-вот выскочат у нее из орбит.

Затем ее губы начали изгибаться в улыбке. И она разразилась громким, хрипловатым смехом. Все последовали ее примеру, и сразу же десять оборотней покатились со смеху, ревя, гогоча и фыркая от безудержного веселья.

— Что, черт возьми, здесь такого смешного? — потребовала Эверли во весь голос, топнув носком туфли по полу.

— Твои волосы, конечно! — ответила ее мама, задыхаясь и опираясь на Фелисити в поисках поддержки.

Эверли схватилась за прядь и в ярости дернула.

— Да! Я покрасила волосы, чтобы вы все были счастливы! Итак, в чем же шутка?

— Это просто слишком красновато, дорогая. И забавно смотрится с твоими светлыми бровями!

Лицо Эверли вспыхнуло, что только заставило их смеяться еще сильнее. Над ней всегда насмехались за то, какой красной она становилась, когда краснела. Сильно прикусив нижнюю губу, она развернулась и побежала к лестнице.

— Довольно. Я вообще не пойду на свадьбу! — проревела она.

— Эверли, вернись! Мы должны выходить! — позвала Фелисити.

Она встала с дивана, где Девон делала ей макияж, подбежала и схватила Эверли за руку.

— Мне жаль, что мы все смеялись, — сказала она гораздо тише. — Это был сюрприз, вот и все. И ты выглядишь очень хорошенькой. Не волнуйся, я помогу тебе накрасить брови в машине, чтобы они соответствовали друг другу.

Эверли помолчала. Фелисити была самой доброй из сестер. Затем она взглянула на Симону, которая выглядела сногсшибательно в своем кремовом кружевном свадебном платье. Конечно, она не могла пропустить свадьбу своей сестры. И вообще, что значило бы еще одно унижение?

— Хорошо, — сказала она, сдавленно рыча.

* * *

Час спустя весь клан собрался в праздничном зале, который был красиво украшен остролистом, плющом и снежной глазурью.

— О, я действительно люблю зимние свадьбы, — сказала ее мама, сложив руки вместе. — И не успеем мы оглянуться, как наступит Рождество!

— Осталось всего двадцать четыре блаженных дня, — произнесла Эверли, и ее голос был полон сарказма.

Она ненавидела Рождество. Конечно, ей нравилась сама идея этого: предвкушение, прослушивание рождественских песен, просмотр рождественских фильмов, украшение елки, пробуждение утром с первым снегом. Вся магия сезона, с надеждой на новые начинания, которые он принес. Но реальность Рождества всегда была совсем другой. На самом деле, она чувствовала себя грустной и одинокой на протяжении всего праздничного периода, начиная со Дня благодарения. Это был бесконечный парад семейных посиделок и неловких ситуаций. И будь проклята ее сестра за то, что решила выйти замуж прямо в разгар всего этого! Почему она не могла выбрать летнюю свадьбу, чтобы немного разнообразить ее? Хотя Эверли знала ответ — это потому, что она была беременна своим первым детенышем, и они со своей лихой парой Кассиусом хотели сыграть свадьбу как можно скорее.

Эверли отвернулась от мамы и переключила свое внимание на свадьбу. Все замолчали, пока счастливая пара произносила друг другу свои клятвы. Это было прекрасно, и Эверли отодвинула свои проблемы на задний план и наслаждалась моментом. Она очень любила свою сестру и была очень счастлива, что та нашла свою идеальную пару.

— О, последняя из моих деток выходит замуж, — сказала ее мама, вытирая слезу с глаз.

Эверли разинула рот.

— Я тоже твоя дочь, мама, и я еще не замужем! — ответила она достаточно громко, чтобы несколько человек обернулись и уставились на нее.

Мама похлопала ее по руке.

— Я знаю, милая. Но я всегда думаю о тебе как о той, кто останется со мной.

Эверли вырвала свою руку и бросила на нее мрачный взгляд.

Перед ними начали переминаться с ноги на ногу люди. Это был момент, когда невеста бросала свой букет цветов в толпу, и, согласно древней традиции оборотней, женщина, которая поймает его, выйдет замуж следующей.

— Берегись, дорогая! Я думаю, он направляется в твою сторону, — сказала ее мама, не слишком нежно подталкивая ее в спину.

Она не ошиблась, букет летел высоко, прямо над головами первых рядов людей. Эверли нерешительно протянула руку, чтобы поймать его, но ее дальняя родственница тоже была настроена схватить его, и она выхватила его прямо из рук Эверли. В то же время Эверли потеряла равновесие и врезалась в нее, а букет выскользнул из их рук и приземлился на землю в нескольких футах от них.

— Ты сука! — прорычала ее двоюродная сестра.

Эверли ахнула.

— Что? Это была твоя вина!

— Ты просто неуклюжий альбинос, Эверли Холбрук! Кто женится на тебе?

— Простите? — прервал их низкий, рокочущий голос.

Обе их головы повернулись в его сторону. Какой-то мужчина наклонился, поднимая букет. Когда он встал, у Эверли перехватило дыхание. Он был очень высоким, даже среди членов ее клана, с большими широкими плечами, которые выглядели так, словно они каждый день таскали бревна. Но самой поразительной чертой его лица были глубоко посаженные льдисто-голубые глаза, которые отличались от всех, что она видела раньше. Еще у него были вьющиеся черные волосы, коротко подстриженные по бокам и ниспадающие во взъерошенную копну над одной из его густых черных бровей. У него были широко посаженные и угловатые скулы, сильный прямой нос, квадратный подбородок и бледные, четко очерченные губы. Эверли считала его самым красивым, неповторимым мужчиной, которого она видела в своей жизни.

— Я думаю, ты что-то уронила, — произнес он и в два шага оказался перед ней, протягивая букет.

Его голос был таким глубоким, что, казалось, проникал сквозь половицы.

— С-спасибо, — ответила Эверли, забирая его у него.

Когда она подняла на него глаза, в уголках его глаз появились морщинки в доброй улыбке. Он склонил голову в рыцарском поклоне.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты что-то пропустила, — сказал он, и его улыбка стала немного озорной.

Она была слишком потрясена, чтобы сделать какой-либо из своих фирменных саркастических комментариев. Вместо этого она глупо улыбалась ему, пока к ним не подбежал маленький мальчик и не врезался ему в бедро.

— Эй! Куда ты так спешишь? — спросил он, поглаживая черную гриву волос мальчика. — Это мой сын Люк, — сказал он ей.

— Рада познакомиться с тобой, Люк, и... э-э... с отцом Люка. Я Эверли.

Она протянула ему руку, и он со смехом пожал ее.

— Я Хит. Ты с этой шумной компанией? — указал он на ее клан, который в данный момент улюлюкал и вопил, когда они поднимали Симону и Кассиуса и подбрасывали их в воздух снова и снова, как будто они дарили им подарки на день рождения.

— Боюсь, что так. Из какого ты клана?

— Я вроде как одиночка. На самом деле у меня нет клана. Здесь только я, Люк и Микаэла, — указал он на маленькую девочку, которая носилась по залу, одетая в платье принцессы, которое уже было грязным и порванным. — Мы живем прямо на окраине города.

Эверли сжала губы, чтобы удержаться от неуместных вопросов, которые вертелись у нее в голове. Она никогда раньше не встречала медведя, у которого не было бы клана, и была заинтригована. Она часто фантазировала о том, как живет одна, в хижине глубоко в лесу, и рядом нет никого, кто мог бы критиковать ее внешность, действия или жизненный выбор.

— Так что нам лучше пойти перекусить, пока все не закончилось, — продолжил Хит. — Было приятно познакомиться с тобой, Эверли.

— И мне с вами.

«Черт возьми», — подумала она, наблюдая за его удаляющейся спиной. — «Он, должно быть, подумал, что я идиотка, раз так на него уставилась, вместо того чтобы вникнуть в то, что он мне говорил, как нормальный человек».

Но неожиданный акт доброты согрел ее сердце и избавил от боли одиночества, которая давила на нее весь день.

После этого все вроде как улучшилось. Как бы странно это ни было, люди, казалось, стали относиться к ней более благосклонно теперь, когда она не так сильно выделялась, и она держала букет весь вечер, как будто это был талисман, защищающий ее от людей, допрашивающих ее о ее одиночестве.

Но потом ее мама выпила немного больше просекко и пустила в ход свой обычный трюк — представила ее каждому парню в комнате.

Эверли какое-то время мирилась с этим, но после того, как ее мама пошутила над парнем по имени Брэдли о том, как ее сильный характер компенсирует ее «необычный цвет кожи», Эверли сорвалась.

— Хватит, мам! — прошипела она. — Прекрати выставлять меня напоказ вот так!

— Кто-то должен это сделать, милая. Посмотри на себя, твой расцвет уже миновал, и все твои сестры вышли замуж.

Эверли вырвала свою руку из ее хватки, развернулась и выбежала из здания. Она подошла к месту рядом с мусорными контейнерами, прислонилась к стене и закрыла лицо руками.

— Я могла бы убить ее! — пробормотала она, ее веки защипало.

Затем она испустила долгий вздох. Ее мама не хотела быть стервой. Она просто не осознавала, насколько обидными были ее комментарии. Но недавно она сказала себе, что этого недостаточно. Эверли дошла до того, что ей захотелось убежать от них всех. Она досчитала до шестидесяти, пока узел в ее животе немного не ослаб.

— Сегодняшний день действительно отстойный. Но, завтра будет лучше, — сказала она вслух.

— Мне нравится эта мантра, — произнес знакомый глубокий голос.

Она быстро опустила руки и почувствовала, как знакомый стыдливый румянец заливает ее щеки.

— Извини, если я навязываюсь. Но я терпеть не могу видеть кого-то расстроенным, особенно на свадьбе.

В этом сильном, рокочущем голосе было что-то успокаивающее, и Хит смотрел на нее с беспокойством, нахмурив брови на своем красивом лице.

— Нет, все в порядке. Просто... для меня иногда семьи слишком много.

— Хочешь поговорить об этом?

Он прислонился к стене в паре футов от нее, и она уловила легкий пряный, дымный, древесный аромат. Рассеянно она заметила, что на нем была бирюзовая рубашка на пуговицах, черный замшевый жилет и черные брюки — все это подчеркивало мускулистость его фигуры, ненадолго обтягивая бицепсы, грудные мышцы или бедра при каждом движении.

— О, о чем угодно. Я паршивая овца — или, на самом деле, белый медведь — в семье, — сказала она.

— Белый медведь? — эхом повторил он, и она заметила, как что-то промелькнуло в его глазах.

Эверли махнула рукой.

— Это рецессивный ген. Ничего интересного. В любом случае, я чувствую, что все, что я делаю, неправильно. Я выгляжу по-другому, я еще не нашла себе пару, и я не настолько увлечена семейным бизнесом.

— Вы все плотники?

— Как ты догадался? — спросила она, ее голос был полон сарказма.

Он пожал плечами.

— Это благородное ремесло, но только если оно тебе нравится. Так в чем же твоя фишка?

Она опустила взгляд в землю.

— Ты будешь смеяться, когда я тебе расскажу, — ухмыльнулась она.

— У меня двое маленьких детей. Я ежедневно слышу кое-какие довольно необычные вещи. Только сегодня мне пришлось объяснять, почему черви и улитки не могут пожениться, и почему луна должна быть так далеко, когда на самом деле ее можно обхватить рукой.

Эверли рассмеялась.

— Не думаю, что я когда-либо переставала задавать подобные вопросы.

— Так что испытай меня.

— Ну, я всегда хотела заниматься искусством.

Хит нетерпеливо кивнул.

— Какого рода?

— Я не знаю. Мне нравится рисовать, но на самом деле у меня не было возможности попробовать что-то еще. Моя семья просто смеется надо мной всякий раз, когда я упоминаю об этом.

— Что объясняет, почему ты смущена. Возможно, ты удивишься, узнав, что я зарабатываю искусством на жизнь.

— Ты это делаешь?

— Я гончар и стеклодув. Вообще-то у меня есть студия.

Хит сунул руку в задний карман и вытащил кошелек.

— Вот моя визитка. Веб-сайт находится прямо здесь. Загляни как-нибудь.

Она взяла карточку и рассмотрела ее.

— Спасибо. Я так и сделаю.

— Нет ничего плохого в том, чтобы изменить привычку, Эверли, — произнес Хит, одарив ее добрым взглядом. — А теперь мне лучше отвезти этих малышей домой. Но позвони мне, если когда-нибудь захочешь взглянуть на мою работу.

— Пока, Хит. Спасибо за беседу.

— В любое время. Пока, Эверли.

Она наблюдала, как он бегает по внешней территории, поднимая сначала одного ребенка, затем другого и сажая их обоих на свои широкие плечи.

«Он кажется удивительным парнем», — подумала она. — «И он такой красивый, с такой непринужденной, естественной сексуальностью. Его жена, где бы она ни была, очень счастливая женщина».

От таких мыслей ей могло бы стать еще хуже, но вместо этого его доброта подняла ей настроение, и внезапно Эверли почувствовала себя немного менее одинокой в этом мире.