Пайпер меряет шагами гостиную, когда слышит крик, и сразу, на уровне костей, понимает, что в её ванной убивают Скотта.

Она делает то, что сделал бы любой вменяемый, не социопатичный человек — хватает первый острый предмет, который попадается под руку. В данном случае — кочергу от камина.

— Скотт? — Пайпер с кочергой, закинутой на плечо, стучит в дверь. — У тебя всё в порядке?

Слышит, как выключается душ.

— Пайпер? — зовёт Скотт, слегка дрожащим голосом.

— Я услышала, как ты закричал.

Маловероятно, но возможно, что какой-нибудь рождественский вор взобрался по её пожарной лестнице и протиснулся через открытое окно в ванной. Или, предполагает она, он мог поскользнуться на геле для душа или ещё на чём-то.

Пайпер не уверена, что вообще станет делать в ситуации, где врач приёмного отделения травмируется у неё дома. Держать перед ним ручное зеркальце, пока он сам себе накладывает швы?

Скотт откашливается.

— Я в порядке, — звучит ближе, будто он уже выбрался и стоит на коврике возле ванны. — Но, эм, у тебя в душе паук.

И ладно, да, это логично. Она всегда чуть приоткрывает окно для вентиляции, потому что вытяжки в этой комнате нет. Если бы Пайпер была пауком, живущим на улице в эти лютые морозы, она тоже залезла бы внутрь в поисках тепла и воды.

— Я просто… немного испугался, — говорит Скотт, и Пайпер готова поклясться, что он каким-то образом опустил голос ещё на октаву, будто компенсируя тот самый крик.

Она рада, что находится по эту сторону двери и ей не нужно прятать улыбку. Он до невозможности милый. Он нравится ей просто до нелепости.

— Не могла бы ты, мм, у тебя есть стакан и кусок картона или чего-то такого, чем можно его поймать?

«Ну конечно, он будет спасать паука», — думает она.

Как будто всего того, чем он уже и так непрерывно атакует её гормоны, недостаточно.

— Конечно, — говорит она. — Секунду.

Пайпер достаёт из шкафчика банку Мейсона и выуживает из контейнера для макулатуры коробку из-под макарон с сыром, отрывая сзади ровный плоский прямоугольник.

Она снова стучит в дверь ванной, объявляя своё возвращение.

— Держи.

Скотт приоткрывает дверь, не катастрофически сильно, но достаточно, чтобы она увидела его — мокрые волосы мило торчат в разные стороны и с них всё ещё капает, так что, пока она стоит там, капля воды скатывается с пряди на лбу прямо к кончику носа. Ресницы слиплись от влаги в чёрные колючки, которые как-то, чудесным образом, делают его голубые глаза ещё более голубыми.

Пайпер забывает, что вообще делает. Забывает собственное имя.

Он смотрит на неё, она чувствует на себе его взгляд, но гравитация, предположительно, берёт верх над каплей, утягивая её вниз, мимо рта, который, возможно, превратился в намёк на улыбку, к сухожилиям на шее, к блестящей впадинке у основания горла.

Пар рвётся наружу вокруг него и покрывает щеки Пайпер мельчайшими капельками, делая их влажными.

— Эээм, — произносит она, но фраза тут же растворяется в воздухе.

Его широкие плечи так блестят. Импульс протянуть руку, провести кончиками пальцев по этой восхитительной линии и поднести их, влажные, к губам накрывает её, как жар. И разливается от лица вниз по всему телу.

Пайпер встряхивается.

— Так, знаешь что? Нет, — усилием воли она отступает на шаг.

Абсолютно неприлично, что она чувствует на его коже запах собственного геля для душа. По плоскости левой грудной мышцы медленно, почти ласково, сползают редкие мыльные пузырьки.

Пайпер не верит в Санту, но ощущение такое, будто где-то работает какая-то сезонная космическая кара. Будто вселенная вручает ей жестокий антирождественский подарок, гораздо хуже, чем кусок угля.

Она поднимает руки в сдающемся жесте.

— Ладно. Ладно.

Скотт хмурится.

— Что-то не так?

Он скрещивает руки на груди жестом, который она узнаёт как защитный, но это не помогает, потому что при этом его бицепсы выпирают, а на предплечье проступает вена.

И… нет. Просто нет.

Пайпер маршем идёт в спальню, вытаскивает из-под кровати полуоткрытую контрабандную посылку Скотта, а затем возвращается и протягивает её ему. Единственный выход, очевидно — через это.

— Вот, — говорит она, но вынуждена подождать, пока он отложит в сторону банку и картонку, которые уже держит над раковиной, прежде чем сможет взять коробку.

Пайпер, проявляя нечеловеческое самообладание, не смотрит, сдвинулось ли полотенце на его бёдрах, когда он разворачивается.

Скотт берёт коробку, когда его руки оказываются свободны, и смотрит на неё.

— Я должен понять, что с этим делать?

— Это твоя…

«Он и так знает, Пайпер. Он был на шоу».

Она выразительно поднимает брови.

— Игрушка, — отчаянно выпаливает она, когда и это не помогает.

— Моя игрушка?

Он слегка трясёт головой, явно не улавливая, и уже другой рукой раздирает коробку.

Пайпер не дышит, пока он заглядывает внутрь, отдирая остатки пластиковой упаковки. Она ждёт, когда до него дойдёт, что она сделала: не только случайно вторглась в его личное пространство и нарушила федеральный закон, но ещё и сделала из этого шутку.

Наконец наступает момент осознания, которого она до смерти боялась, и глаза Скотта распахиваются.

Пайпер не в состоянии выдержать его надвигающееся разочарование или злость, или, что ещё хуже, то, как он постарается всё это смягчить из вежливости. Она поднимает руку, чтобы физически прикрыть себе глаза.

— Мне очень, очень жаль. Я должна была вернуть твою посылку, как только заметила ошибку. И тебе не из-за чего стыдиться того, что ты купил. Секс-игрушки — нормальная, здоровая часть исследования удовольствия…

— Пайпер, — произносит Скотт её имя так, будто давится им.

— Да?

Она опускает руку, но глаза держит чуть прищуренными. Она не забыла, что он всё ещё почти голый.

— Я должен тебе кое-что сказать, — произносит он очень серьёзно, глядя на неё сосредоточенно и пристально. — Как бы я ни ценил, и, честно говоря, ни соглашался с этой небольшой речью, вот это, — он запускает руку в коробку и вытаскивает теперь уже полностью распакованный предмет на свет, — ударный массажёр.

— О. Ну, называй его как хочешь, конечно.

Пайпер о таком виде ещё не слышала, но каждому своё. Скотт — врач приёмного. Может, ему комфортнее придерживаться клинических терминов.

Он начинает смеяться, вытаскивая коробку, чтобы показать ей теперь уже полностью открывшуюся картинку на передней стороне.

— Нет, слушай, это типа подделка под «Theragun». Им расслабляют забитые мышцы.

Если честно, звучит всё равно как секс-игрушка. Но теперь, когда она видит её целиком у себя перед носом, Пайпер понимает, что раньше такое уже встречала. Муж Мэй, Том, иногда пользуется таким на икрах после пробежек. Она всё ещё не до конца убеждена, что кто-то не мог бы использовать это для мастурбации, но это точно было бы нетипичное применение и, возможно, болезненное.

— А, — выдыхает она. Честно? Небольшое разочарование. — Ты не против, если я не буду менять шутку?

Скотт уже смеётся по-настоящему, сгибаясь вперёд так, что его лоб почти касается её плеча. И хотя звук его смеха так же прекрасен, как и всё остальное в нём, Пайпер выдерживает только определённый объём перекатывающихся мышц.

Её бросает в жар и от смущения, и от пара, валящего из ванной, где, она готова поспорить, паук уже давно смылся.

— Не хочу показаться грубой, но я вынуждена попросить тебя одеться, — говорит она. — Ты не можешь быть добрым, умным, чутким, думать, что я смешная, и при этом ещё и горячим, мокрым и полураздетым у меня дома. У меня есть правила.

Пайпер могла бы продолжать. Ей вообще-то есть что сказать, теперь, когда она знает, что он из 3А, про то, как он каждый раз заносит её мусорные баки, когда идёт дождь, но она не успевает, потому что он снова улыбается, ослепительно, во все зубы, перебивая её.

— Пайпер, — произносит он, глядя на неё с такой незащищённой нежностью. — Я знаю, чего хочу на Рождество.

— Мои поздравления? — отвечает она.

Она правда рада за него, правда. Но ещё? Её немного бесит, что её тирада, судя по всему, вообще никак не снижает обороты происходящего.

А потом Скотт наклоняется, очень мягко обхватывает её локоть своей большой рукой, и целует.

Губы у него тёплые после душа, и Пайпер кажется, что она ощущает жар, исходящий от всего его тела, как он разливается по ней от точки соприкосновения их ртов.

Ей требуется мгновение, чтобы прийти в себя от шока, но как только он очень бережно прикусывает её нижнюю губу, она расслабляется и подаётся навстречу, тонкая ткань её футболки впитывает часть воды с его груди.

Скотт, должно быть, воспринимает это как знак, что можно притянуть её ближе, потому что его рука перемещается с её локтя на поясницу, а другая поднимается и аккуратно ложится на её лицо.

На секунду в этом есть отголосок того, как он прикасался к ней в больнице, в том, насколько осторожно он с ней обращается.

Вопрос — «всё нормально?», постепенно растворяется в его движениях, когда она обвивает руками его шею и запускает пальцы во влажные пряди волос.

Пайпер не до конца осознаёт, как именно он начинает пятиться вместе с ней, ведя её, разворачивая, пока холодный фарфор закруглённого края раковины не упирается ей в спину, и она не издаёт маленький вскрик.

Скотт исправляет это, просовывая руки ей под бёдра, поднимая, и усаживая на столешницу так, что её попа сбивает флакон фиксатора, настолько дорогого, что в любой другой ситуации она бы его сначала подняла, если бы поцелуй был хотя бы на один процент менее офигенным.

Он на вкус как тыквенный пирог, тёплые специи и сладкая ваниль, и как дни, недели, месяцы далёкой тоски, которые наконец-то, наконец-то находят выход.

Пайпер раздвигает ноги, как приглашение, и Скотт делает шаг вперёд. Теперь между ними только его полотенце и тонкая, покрытая катышками ткань её спортивных штанов.

Она исследует ладонями его голую спину, пальцы чуть скользят, прежде чем находят зацепку в выемке, где шея переходит в плечи.

Нос у неё становится влажным, когда она прижимается им к его шее, чуть трётся, пытаясь перевести дыхание.

Свою рабочую теорию о том, что значит быть одинокой на Рождество, ей придётся переписать.

Оказывается, милые случайные знакомства 24 декабря, возможно, и редкость. Но если уж случаются?

«О, детка. Оно того стоит».

Особое праздничное послание от нашего героя

— Привет, это я. Знаю, ты ненавидишь голосовые, но я иду домой от метро, и на улице слишком, чёрт возьми, холодно, чтобы снимать перчатки и печатать.

— Я только что сделал кое-что слегка безумное.

— Не хочу, чтобы ты злилась.

— Я кое-что для тебя купил. Оно отсылка — это вообще слово? Думаю, слово, — к нашему милому знакомству. Э-э. К первому.

— В общем, я немного нервничаю, потому что оно побольше, чем ты привыкла.

— Не хочу, чтобы ты паниковала. Обещаю лично заняться подготовкой и абсолютно точно приберусь после всего этого неизбежного бардака, когда мы закончим.

— Были и другие, поменьше, которые, как я подумал, тебе тоже могли бы понравиться, но в этом, не знаю… было что-то такое. Мимо него просто нельзя было пройти.

— Поверь мне на этот раз, ладно?

— Я прямо вижу, как ты краснеешь сейчас на диване, пока слушаешь это, и у тебя потеет под коленями.

Он откашливается.

— Чтобы не было недопониманий, я сейчас говорю о рождественской ёлке. Очевидно.

— А о чём думала ты?

— Не кидай телефон в камин. Поругай меня лично. Я на лестничном пролёте.

Звук шагов.

— А ещё, красавица? Я и ту штуку тебе тоже принёс.

Конец.