Пайпер абсолютно не готова к тому, что её два краша сольются в один сверхкраш. Но очень милый, очень хороший доктор, который, как выясняется, её сосед (визг!), сейчас у неё в квартире, и она понятия не имеет, что с ним делать.

К счастью, из коридора она подслушала очень чёткий список желаний — поесть, помыться, поспать.

С этим Пайпер справится. У неё есть все необходимые припасы и предметы мебели, чтобы эти желания удовлетворить.

«Чёрт, только не думай сейчас про слово «желания»».

Слава богу, в духовке пирог, требующий её внимания, так что она не может просто стоять и пялиться на него, высунув язык.

Она оставляет Скотта (он мягко, но настойчиво настаивает, чтобы она перестала звать его доктор Харрисон, как только переступает порог) стоять в своей крошечной гостиной.

— Чувствуй себя как дома! — кричит она через плечо.

Обычно она бы постеснялась размеров своей квартиры, но он живёт в идентичной, так что какая разница, сюрпризом для него это точно не станет.

Пирогу нужно ещё минут десять, внутри он всё ещё сыроват. Она возвращается и находит Скотта ровно там, где его оставила.

Он всё время вертит головой, словно его глаза не могут решить, на чём остановиться — на крошечной деревянной рождественской деревушке ручной росписи на каминной полке, гигантском фетровом венке на обратной стороне двери или россыпи подушек с пряничными домиками на её изумрудном диване (то, что диван оказался «в теме» — чистое везение, она вовсе не специально его покупала).

И ещё ёлка. Настоящая пихта, приземистая, но крепкая, которую она тащила на спине, как горный козёл, потому что у неё нет машины. Купила только вчера, чтобы к Рождеству она всё ещё пахла свежестью, но уже успела полностью украсить гирляндой из попкорна (которая, как оказалось, полная задница в изготовлении) и ёлочными игрушками из придорожных магазинчиков, которые она накупила в поездках.

Её любимая — Санта с Баю из Батон-Ружа с крошечным ведёрком для варки раков и шлёпанцами.

— Прости, — смущённо говорит она. — Похоже, будто канал «Hallmark» тут блеванул.

Он наверняка сейчас желает вернуться на лестничную площадку.

— Ты шутишь? — когда он поворачивается к ней, в его глазах есть что-то, похожее на восхищение. — Ты создала здесь такой уют.

— Спасибо, — Пайпер слабенько улыбается. Это примерно то, к чему она и стремилась. — Я впервые живу без соседей по квартире, — она чувствует необходимость пояснить.

Пайпер не возражала, когда Том переехал к ней и Мэй, но после помолвки, а потом и беременности, но она всё чаще чувствовала себя лишней.

— Лучше, когда рядом со мной кто-то, кто сдерживает меня, — она дёргает рукав футболки, большим пальцем рассеянно проводя по рваному краю. — Большинство этих штук принадлежало моим бабушке с дедушкой, и всё это просто лежало на складе с тех пор, как они умерли, когда я была в старшей школе. Я наконец-то смогла всё достать.

— У меня даже ёлки нет, — говорит Скотт, голос у него слегка хриплый, как будто сожаление накатывает прямо сейчас, в реальном времени.

— Уверена, ты очень занят, — предполагает Пайпер.

— Ага, — он опускает взгляд на носки, кроссовки стоят рядом с её обувью у двери. — Но я не хочу, чтобы работа была единственным, что у меня есть.

«А если я не знаю, чего хочу?», — вспоминает Пайпер его слова, когда они впервые встретились:

«Оно само придёт», — её ответ.

Может, он становится ближе.

— Это твои бабушка с дедушкой ещё и гуся тебе оставили? — поднимает глаза Скотт.

— Ага, — Пайпер слегка смеётся от этого внезапного вопроса. — А как ты догадался?

Когда второй таймер на плите звенит, Скотт идёт за ней на кухню.

К несчастью, это значит, что ему приходится перешагивать через удлинители от её ретро-гирлянд и почти получить по голове тяжёлой гирляндой, свисающей в проёме двери на кухню.

— Прости, — говорит она снова, но он отмахивается, прежде чем одним плавным движением вытряхнуть хвойные иголки из худи и стряхнуть их в металлическое ведро для мусора у своих ног.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он, пока она надевает прихватки. — Ты меня спасаешь от… — и тут же: — О, боже. Это что, тыквенный пирог? — произносит, когда она выпрямляется, доставая форму из духовки.

Пайпер вдыхает тёплый пряный пар, поднимающийся от начинки, прежде чем поставить пирог на столешницу.

— Знаю, знаю. Это больше еда на День благодарения. Но мне кажется, сезон тыквенного пирога слишком короткий. Я на личной миссии его продлить. Хочешь кусочек?

— О, не могу, — говорит он, выглядя так, будто сдерживает слюноотделение усилием воли. — Наверняка ты сделала его для гостей.

Пайпер замечает, что он не сказал «нет».

— Нет, — твёрдо отвечает она. Может, ложь и помогла бы выглядеть менее жалко. Но нет, решила она, тогда ей самой стало бы грустно, как будто ей стыдно, а ей не стыдно. — В этом году я праздную Рождество одна.

— Одна? — Скотт выглядит озадаченным.

— Ага, — Пайпер делает глубокий вдох, потому что она не жалеет о своём решении, но оно всё равно причиняет боль. — Я выросла в маленькой семье, только я и мама, и это первое Рождество, которое я провожу без неё.

И сразу понимает, как это звучит. Будто её мама умерла. Что, опять-таки, было бы проще. Вызывало бы больше сочувствия.

Пайпер представляет, что такая утрата ощущается более «чистой». Что в ней меньше вины.

Потому что она сама так решила. Не хотела. Но после многих лет конфликтов и хаоса в какой-то момент признала, что что-то должно измениться, и это «что-то» точно не будет её мамой.

— Она жива и, насколько мне известно, в порядке, — Пайпер не хочет лгать. Ни в целом Скотту, ни конкретно на эту тему. — У нас просто больше нет близких отношений, — произносит она, гордая тем, что звучит это твёрдо. Ей понадобилось много времени после разрыва, чтобы дойти до этой точки. — Это не потому, что я так придумала, — добавляет она, опережая его возможный ответ. Пайпер не вынесет мысли о том, что он решит, будто она всего лишь эгоистичная или упрямая. — Моя мама… — «нарцисс» всплывает в голове, но дальше слова не идут.

Остальные приходится подбирать.

«Ты должна простить себя», — постоянно повторяет ей терапевт.

— Я тебе верю, — говорит Скотт с такой уверенностью, что прорезает её неловкую паузу, как ножом. А потом, отвечая на вопрос, который, должно быть, написан у неё на лице: — Это слышно в твоём голосе.

Пайпер выдыхает.

— В больнице я вижу много семей. Самые разные динамики в них, какие только можно представить. И зачастую я вижу их в условиях крайнего стресса, — говорит он медленно, взвешенно, как человек, который осторожно ступает по свежему снегу. — В одних это вытаскивает наружу худшее, в других — лучшее.

Скотт сглатывает, и Пайпер не нужно гадать, что он сейчас вспоминает, она же была там той ночью.

— В итоге есть одна константа — ты не всегда можешь вылечить человека любовью.

И это словно то, чего Пайпер, сама не понимая, ждала — услышать это от кого-то ещё. Вина не исчезает, но отпускает — понемногу. Из мышц плеч, из груди. А это уже кое-что.

Рождество в этом году неизбежно более одинокое, но оно лучше. Она больше не ждёт подъёма. И падения.

— Я почти уверена… я двигаюсь к тому, чтобы… — вздыхает она. — Однажды я смогу шутить об этом.

Пирог, решает она, уже достаточно остыл. Она берёт его вместе с двумя вилками и опускается на один из стульев у маленького кофейного столика в углу.

Через секунду к ней присоединяется Скотт, поднимает вторую вилку.

— Это будет хороший день.

После этого разговор удивительно легко идёт сам по себе. Они болтают о футболе, сходясь на том, что это единственный мало-мальски достойный вид спорта из высшей лиги, за который сейчас вообще не стыдно болеть в Чикаго. А ещё — о его семье. Пайпер чувствует, что он нервничает, рассказывая, насколько они близки, но она искренна, когда говорит, что ей нравится смотреть на его лицо, пока он с гордостью перечисляет их личные и профессиональные достижения — образцовый старший брат.

Выясняется, что они оба без иронии обожают фильмы «Форсаж», но моментально вступают в жаркий спор, какая часть лучшая — первая (его вариант) или седьмая (её).

Пайпер считает своим долгом предложить Скотту ужин после десерта, несмотря на то, что он простонал на грани непристойности после первого куска.

— Это лучший, блядь, пирог, — дважды громко заявил он, — который я ел за всю свою жизнь, — уже в процессе (второй раз — где-то на третьем кусочке, когда она вспомнила, что у неё в морозилке есть ванильное мороженое, чтобы положить сверху).

Как-никак, он доктор, и она предполагает, что он захочет съесть хоть какой-то овощ. Белок? Чтобы завершить трапезу по всем правилам.

— Всё супер, спасибо, — говорит он, когда она предлагает. — Это было просто идеально.

Скотт откидывается на спинку стула и похлопывает себя по животу жестом, очень напоминающим Санту. То есть, до того момента, как его верх чуть задирается, открывая узкую полоску волос ниже пупка.

Пайпер приходится усилием воли сохранять лицо нейтральным, когда она вспоминает, что следующим пунктом в его планах значится душ.

— Правый вентиль тугой, — говорит она, наклоняясь в душевую, чтобы показать. — Его надо немного покрутить.

Через пару мгновений переговоров с сантехникой вода включается.

Она быстро нагревается, и вскоре пар начинает вползать в маленькую комнату, затягивая зеркало мутной дымкой.

Пайпер достаёт для Скотта чистое полотенце из бельевого шкафа. Отчётливо не думая о том, что очень скоро он будет голый.

Они встают по разные стороны дверного проёма, лицом друг к другу, Скотт — в ванной, она — в коридоре.

— Там есть шампунь и всё такое, — Пайпер неопределённо машет в сторону занавески в ананасовый принт. — Пользуйся чем хочешь.

— Спасибо, — говорит он, сжимая в руках полотенце, которое она ему дала, и не торопясь закрывать дверь.

— Пайпер… — начинает он.

И, может быть, дело в клубящемся за его спиной паре. В том, как тот ложится ей на щёки горячим влажным воздухом.

Или в том, что этот мужчина одновременно и красивый врач, который считает её смешной, и сосед с площадки, в которого она влюблена практически с момента переезда.

Но внезапно Пайпер становится абсолютно ясно, что она не вынесет то, что он собирается сказать дальше.

— Крикни, если что-нибудь понадобится, — слова слетают с её губ сами.

А потом она разворачивается и удирает сломя голову.