Повторяя тему Великой Отечественной войны, Аня утомленно склонила голову на учебник. Еще 10 апреля и целых два месяца до экзаменов, а их гоняют по билетам, будто все случится на днях. И кому нужны эти подробности, сколько у противников было самолетов и танков под Москвой, какого числа началась Курская битва и как звали командующего Первым Украинским фронтом?　

Это было давно, очень давно. Даже ветеранов почти не осталось. Люди живут своими проблемами и совсем в другом ритме. Да, война была суровая, победа одержана грандиозная, но зачем все ворошить снова и снова? Для Ани и ее сверстников Великая Отечественная и Куликовская битва лежат примерно в одном измерении, подпадающем под определение «древность». Стыдно, но приходится признать, что война Аню никак не касается и не волнует. Она, конечно, все выучит и сдаст, а потом наверняка забудет — напрочь и окончательно.　

Аня задремала, отгоняя смутные видения войны…　

Внезапно со двора донесся сильный грохот. Она вздрогнула, очнулась, силясь понять, что случилось, и в свете последних сведений, спросонья решила, будто что-то взорвалось. Звук повторился. Аня выглянула в окно. У соседнего, довоенной постройки, дома стояла машина с контейнером, который разгружали несколько человек: пара грузчиков, мужчина в камуфляже, рослый парень в белой футболке и старичок с палочкой. Он, видимо, что-то уронил и теперь стоял, склонившись и сокрушенно качая головой. Парень в футболке подошел к нему и, заботливо подхватив под руку, увел в подъезд. Разгрузку продолжили.　

Аня вернулась к занятиям.　

Класс привычно шумел. Кто-то у кого-то спешно списывал, кто-то делился последними новостями, накопленными за выходные. Девчонки обсуждали конкурс «Краса России», ребята — гол Аршавина на последней минуте.　

В класс вошла Светлана Алексеевна в сопровождении рослого парня, потребовала тишины и возвестила:　

— Знакомьтесь, это Павел Воротников. Он будет учиться в вашем классе.

— Доучиваться — домучиваться! — встрял местный комик Горшков. — Нам учиться-то осталось.　

— А ты у нас самый умный, Горшков? — воззрилась на него Светлана Алексеевна. — Если не подтянешься, доучиваться тебе придется еще год и домучиваться — соответственно.　

Она отмахнулась от Горшкова и кивнула новенькому:　

— Садись за последний стол, он свободен.　

Он пошел между рядами, остановился у Аниного стола — рядом с ней место тоже пустовало. Ее сосед Мишка в школе появлялся редко. С минуту Аня и Павел смотрели друг на друга. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы оценить его: красивый парень. Спокойные темно-серые внимательные глаза, русые волосы, крупные выразительные черты лица.　

Павел улыбнулся и хотел сесть рядом с Аней, но Светлана Алексеевна окоротила его:　

— Нет-нет, не сюда. За следующий стол.　

Павел попытался возразить:　

— Но здесь ведь свободно.　

— Здесь занято, — сообщила Аня.　

Павел с сожалением пожал крепкими плечами и уселся позади нее.　

Урок шел своим чередом. Вдруг Аня почувствовала, как до ее косы осторожно дотрагиваются. Она резко обернулась. Павел не успел отдернуть руку. Она гневно зашептала:　

— Меня еще в первом классе перестали дергать за косички!　

— Извини, не удержался, — виновато улыбнулся Павел. — Косы в наше время — такая редкость.　

— Если каждый будет дергать, то и этих не останется, — проворчала Аня, отворачиваясь.　

— Я не дергал, я погладил, — шепнул Павел в ее спину.　

Густые черные Анины косы действительно были　

роскошными и составляли ее особую гордость, а равно вызывали неизменное чувство восхищения у окружающих. Конечно, новенький не смог удержаться.　

На перемене Павел попытался заговорить с ней, но Аня, скучливо поведя плечом, ушла с подругами. Внимание парней и мужчин ей уже не льстило, его она принимала как должное, снисходительно и обыденно.　

Закончились уроки. Светлана Алексеевна, материализовавшись в дверях, грозно наставила палец　в сторону Ани:　

— Пирогова, сегодня ваше с Гусевым дежурство по кабинету. Надеюсь, ты не забыла?　

— Ну, Светлана Алексеевна! — возмутилась Аня. — Я что, опять одна должна убирать? Гусев вообще в школу не соизволил явиться!　

— Анечка, на Гусева я влияния не имею, посему не могу за него отвечать. Возьми кого-нибудь в помощники. Думаю, наши мужчины тебе не откажут.　

— Еще и в очередь выстроятся! — подхватил Горшков. — Я первый!　

Он подскочил к Ане и вытянулся перед ней по стойке «смирно».　

— Уберись! — отмахнулась она. — Ты только грязь развезешь, а мне еще и за тобой убирать придется.　

— Я могу помочь, — вызвался Павел. — Вы ведь по партам дежурите? Если так — следующее должно быть мое дежурство.　

— Вот и замечательно! — воскликнула Светлана Алексеевна. — Сегодня и отработаешь.　

Оставшись с Павлом вдвоем в пустом классе, Аня почувствовала непонятное смущение. Хотя он, казалось, не обращал на нее особого внимания. Лихо, играючи сдвинув столы и составив их друг на друга, он принялся орудовать шваброй. При этом он еще что-то напевал про черные ресницы и черные глаза.　

Аня осталась стоять у доски, завороженно следя за его работой. Отжимая швабру, Павел весело кивнул ей:　

— Так и будешь стоять? Бери тряпку, протирай подоконники. Расставлю столы — их протрешь.　

— А ты чего командуешь? Это вообще-то мое дежурство. Ты мне помогать должен, а ты всю инициативу на себя взял.　

— Привык, — рассмеялся он.　

— Откуда ты взялся, такой шустрый?　

— С Кавказа.　

— Не похож.　

— Сам-то я не кавказец. Мы там в погранотряде служили. У меня отец пограничник. Сейчас в отставку вышел. Мы в ваш город к деду переехали, — короткими предложениями сообщал Павел, прокатывая швабру по полу.　

Аня сразу вспомнила, как в их дворе разгружался　контейнер. И в Павле она узнала того парня в белой футболке. А мужчина в камуфляже, значит, его отец-пограничник. И старичок с палкой — его дед.　

— Оказывается, ты мой сосед. Вы в «сталинке» живете. А я — напротив.　

— В пятиэтажке? Здорово!　

— Чего ж здорового? — не поняла Аня.　

— Вместе можем в школу и обратно ходить.　

— Да? А ты что, один не можешь?　

— Вместе веселее. Когда мы на последней заставе жили, так всей гурьбой ходили. Школа в поселке была, в пяти километрах. Вот каждый день и накручивали: туда — назад. Маленьких на плечах носили.　

— Кошмар! Пять километров! Я ста метров-то преодолеть не могу. Постоянно опаздываю. А ты!.. Надо же!　

— Решено, возьму тебя на буксир, — радостно заключил Павел, подхватив ведро. — Пойду вылью. А ты все-таки подоконники-то протри. И цветы полей.　

Он ушел, напевая. В пустынном коридоре гулко звучало:　

Аня послушно взялась за тряпку. Если бы сейчас ее увидели одноклассники, то очень бы удивились ее покладистости. Как правило, она не подчинялась никому, следуя исключительно своим желаниям. Павел, вероятно, был прирожденным командиром.　

Они вышли из школы, болтая, как старые знакомые. Павел захватывающе рассказывал о местах, где ему пришлось побывать благодаря отцовской службе: и о маленьком острове на Дальнем Востоке, и о Средней Азии, и о Кавказе. Он смешно изображал бесхозного козла Андрюшку, жившего на заставе. Аня заразительно смеялась, сознавая, что она привлекательна, и с удовольствием ловя на себе восхищенный взгляд Павла.　

— Скажи, а что за песню ты напевал?　

— Про черные ресницы, черные глаза? Это старая песня, ее еще на фронте пел мой дед. Тебя увидел — сразу вспомнил,　теперь в голове вертится. Она о парне, который воюет с фашистами, и о девушке, которая его ждет. Если захочешь, я как-нибудь спою тебе.　

— Договорились.　

Завернув за угол школы, Аня резко остановилась. Там оказался Мишка со своей шайкой. И конечно, они опять донимали Левку, безобидного грузина-девятиклассника. Тот стоял, прижавшись к стене, затравленно озираясь.　

— Мишка! Опять ты за свое! — напустилась она на Гусева. — Скажу теть Вале!　

— Иди куда шла! — огрызнулся Мишка. — Много вас, защитников. А их гасить надо, чтоб не высовывались! Приехали, живут тут! Мы их не тронь, а чего они там с нашими делали?　

— Чего делали? — нахмурившись, Павел вплотную подошел к Мишке. — И где «там»?　

— Да везде! В Грузии, в Осетии! Ты че, телек не смотришь?　

— Зачем мне смотреть? Я сам там был. И не все по телеку показывают. Это ведь политика. А люди везде всякие встречаются. Кстати, гостеприимнее грузин я никого не встречал. Ты руку-то убери, — оттеснил Павел Гусева от Левки.　

— Чего?! — Мишка зло ощерился. — И ты оттуда? Мочи его, пацаны!　

— Я те замочу! — пригрозила Аня, бесстрашно становясь между ними. — Уймись! Ты свое хулиганство борьбой за чистоту нации не прикрывай. Знаю я, что вы на каждого слабого лезете, без разбору — грузин или русский. Противно.　

— Анька, ты с ним? — Гусев крепко двинул плечом в грудь Павла, тот не отступил, готовый в любую минуту ухватить Мишку сзади. — Кто это ваще?　

— Новенький из нашего класса. В школу надо ходить, тогда в курсе событий будешь.　

— Новенький, да? — Мишка, обернувшись, снизу вверх окинул взглядом крепкую фигуру Павла и, видимо, решил не связываться. — Чо такой здоровый? Второгодник, да? Ну чо, иди — не тронем.　

— Это я тебя не трону, если не нарвешься, — насмешливо сказал Павел. — И ты иди со своими подельниками, а мы подождем.　

— Иди домой, Мишка, иди, — подхватила Аня. — Я тебя очень прошу. И Левку в покое оставьте.　

— Ладно, мы щас уйдем, — подумав, согласился Гусев, — но после встретимся! — пообещал он, исподлобья глянув на Павла, и, махнув своим, отправился прочь.　

— Всегда рад! — крикнул вдогонку Павел.　

— Ты с ним не связывайся, — предупредила Аня. — Дурной он. Хотя, в сущности, неплохой человек. Только, видишь, сошелся со шпаной: малышей обирают, наркотиками балуются, всемером на одного нападают. Паразиты!　

— Ты-то сама не боишься.　

— Мне он ничего не сделает, мы с ним с яслей знакомы. Он мой сосед по площадке и по парте.　

— Так я его место хотел сегодня занять?　

— Его.　

— Можно, я завтра туда сяду?　

— А Мишку куда?　

— Пусть садится на мое.　

— Он не согласится.　

— Главное, чтоб ты согласилась.　

— Мне все равно, — соврала Аня, ей уже хотелось сидеть рядом с Павлом, побольше общаться с ним, таким непохожим на привычных одноклассников. — Мы пришли. Вот мой дом.　

— А вот мой, — махнул Павел рукой. — Аня, можно, я попрошу…　

— Что? — быстро отозвалась она.　

— Можно мне вечером прийти к тебе за учебниками? У меня ведь ничего нет. В той школе все пришлось сдать.　

— Конечно заходи. Семнадцатая квартира. Можешь и позаниматься у меня.　

Так они подружились и почти не расставались. В школе сидели за одной партой. Мишка хоть и поворчал, но отступил, тем более что в школе он почти не появлялся. После уроков Аня с Павлом занимались у нее дома. Аня чувствовала, что нравится ему, только он об этом молчал. Чувствовала она и другое, что сама уже ни дня не может прожить без него. Зарождалось большое, непривычное обоим чувство. Она ждала объяснения, а он только пел про черные глаза.　

Как-то Павел сразу после уроков ушел в военкомат, где собирали всех, кто готовился поступать в военные училища. Аня с непонятной и все возраставшей тревогой ждала его. Павла не было. Она пыталась уверить себя, что страхи напрасны. Ведь не отправят же его в училище сию минуту. И не заблудится он по пути домой. Но отчего-то сжималось сердце, предчувствуя беду.　

Вдруг возле самой двери ее квартиры послышался шум борьбы и тут же стих. Аня выглянула в подъезд и едва не закричала от ужаса. На площадке стоял Павел, зажимая окровавленную руку. Ухватившись за куртку, Аня быстро провела его в кухню. Промыв и обработав оказавшуюся неглубокой рану, сурово спросила:　

— Кто тебя так? — и уже знала ответ.　

— Без понятия, — отвернулся Павел, неумело соврал:　

— Напали со спины, видимо, шли за мной следом. Схватили, но я сумел вывернуться, задели только руку — чуть поцарапали.　

— А могли и не только… — подавив дрожь в голосе, Аня тщательно перевязала его.　

— Могли куртку порезать, — деланно беззаботно, будто радовался приключению, отозвался Павел, усевшись на подоконник. — Хорошо, я рукава закатал.　

— Я не о том.　

— Я понял…　

Осмотрев повязку, подергав бинт, Павел похвалил:　

— Замечательно. Ты настоящая боевая подруга. Спасибо.　

— На здоровье. А теперь скажи мне, что все-таки произошло? Только правду. Не надо считать, что ты этакий супермен, а я глупая девочка.　

— Я так не считаю. Хорошо, правду — так правду. Я шел мимо школы. Там Мишкина шпана снова измывалась над пацаненком. Я вступился…　

— Так я и знала! Я тебя просила с ними не связываться!　

Павел выпрямился перед ней в полный рост.　

— Аня, я никогда не буду стоять в стороне. Не терплю насилия. Поверь, я справлюсь. Я же с детства занимаюсь…　

— Мне плевать, чем ты занимаешься! — перебила она. — Их больше! И это мелкая, подлая шпана. Сегодня ты вывернулся, а завтра они тебя подстерегут.　

— Я не буду бегать от этой мрази, — твердо заявил Павел.　

— Глупо. Надо только…　

— Сейчас ты скажешь глупость. А я не хочу, чтобы ты это говорила.　

Павел неожиданно притянул ее к себе и обнял здоровой рукой. Аня, хотя и давно ждала этого, высвободилась, строго велела:　

— Обещай не связываться.　

— Ни мой отец, ни мой дед не бегали от подонков. И я не побегу, — упрямо сказал Павел.　

— Даже ради меня?　

— Даже ради тебя, — он серьезно и твердо посмотрел ей в глаза.　

— Хорошо!　

Аня выскочила из квартиры, нажала кнопку звонка на соседней двери. Открывшему Мишке она без колебаний врезала крепкую пощечину.　

— Сволочь! Если ты еще хоть раз тронешь его!..　

— Кого его? Чо ты дерешься-то? — Мишка округлил глаза, но в глубине их промелькнул затаенный подленький огонек.　

— Значит так, сосед, — не слушая его, непререкаемо заявила Аня. — Это уже не хулиганство. Это покушение на убийство. Если я сейчас вызову милицию, не сомневаюсь, что она найдет у тебя нож, которым ты порезал Павла. И упекут тебя надолго. А я еще порасскажу о твоих прошлых подвигах.　

— Чего ты хочешь, а? Не трогал я Павла, да и близко к нему больше не подойду. Чего все сразу, чуть что, так Мишка? Он сам бандит. Знаешь, как нам накостылял сегодня! Ни с того ни с сего, между прочим.　

— Да-да, ни с того ни с сего, — покивала Аня. — Ты мне-то не рассказывай.　

— Аня, — позвал Павел, стоя в распахнутых дверях ее квартиры. — Перестань. Мы сами разберемся.　

— Вишь, человек говорит, что сами разберемся, — ухватился за слово Мишка.　

— Ты меня понял, Гусев? — ухватила Аня его за пуговицу. — Я ведь не шучу.　

— Понял, чего уж, — нехотя пробурчал Мишка и, закрывая дверь, добавил: — Тили-тили тесто, жених и невеста…　

Она долго молчала, стоя у окна и бездумно глядя, как в песочнице играют дети.　

— Ань, — позвал Павел, подойдя совсем близко. — Ты не должна за меня бояться. Я ведь стану военным. Ты что, всю жизнь будешь переживать за меня?　

— Буду, — кивнула она.　

— Анька, — хрипло прошептал Павел, крепко прижимая ее к себе. — Моя Анька… — и вдруг предложил: — Пойдем к нам. Отец давно хочет с тобой познакомиться. И дед — тоже.　

— Пойдем. Заодно отвлеку их внимание от твоей забинтованной руки.　

В квартире Воротниковых, скромно, без изысков, обставленной, Ане сразу бросился в глаза портрет Павла. Только был он какой-то старый, расплывчатый, и Павел почему-то был одет в матросскую форму с бескозыркой на голове.　

— Это ты где? — спросила она Павла.　

— Это не я, — смеясь, ответил тот. — Многие путаются. Это дед во время войны. Он сначала на Тихом океане служил, потом уже в армейской разведке.　

— Надо же! Одно лицо!　

— Да, я очень на него похож. И назвали меня в честь него Павлом. Только он Павлович, а я Николаевич.　

— Здравствуйте, здравствуйте, Анечка, — приветливо улыбаясь, в комнате появился Павел Павлович. — Наконец-то вы нас посетили.　

В седом, похудевшем, в нем все-таки можно было найти много схожего с портретом и внуком. Глаза совсем не утратили своей живости. И осанка оставалась, несмотря на годы. Таким, наверное, будет Павел в старости.　

— Здравствуйте, — пожала Аня протянутую руку.　

— Павел много о Вас говорит, — дед опустился в кресло, приглашающе указал ей на соседнее. — Присаживайтесь, пожалуйста. Ну что, внук? Что сказали в военкомате?　

— Медкомиссию надо проходить, — Павел прислонился к косяку. — В конце июня полевые в училище, потом экзамены. В общем, все, как у отца.　

— Да, все, как у отца, — покивал дед. — А? Хорош? — он перехватил Анин взгляд, подмигнул ей.　

Та смутилась, принялась теребить косу.　

— Дед! — укоризненно воскликнул внук.　

— Хорош! — удовлетворенно заключил Павел-старший. — Я горжусь своими парнями — сыном и внуком. Как в песне поется: «Про таких в народе песни сочиняют, про таких мечтают черные глаза».　

— Про кого в народе песни сочиняют? — послышалось из　прихожей, и в комнату заглянул отец Павла, с пакетами в руках. — Да у нас гости? Здравствуйте, Аня. Вы мне поможете по кухне?　

— Батя!　

— Что ты, Паш, конечно, помогу.　

Выходя из комнаты, краем глаза она увидела, как дед показывает Павлу большой палец, и услышала знакомый напев «черные ресницы, черные глаза». Ей тоже все трое очень нравились.　

— Анечка, — распорядился Николай Павлович, — Вы будете　

делать салат. А я займусь мясом. Мясо требует мужских рук. Возражения есть?　

— Никак нет! — весело ответила она.　

— Ого! Вы уже усвоили военный язык?　

— Стараюсь.　

— Аня, — нарезая мясо пластами, вдруг посерьезнел Николай Павлович. — Я хочу с Вами поговорить. Вы знаете, что Павел поступает в погранучилище?　

— Конечно.　

— А Вы представляете себе жизнь на заставе? Удобств — никаких, тесная комната, работа — случайная, ни театров, ни кино, ни музеев. И гулять — особо не разгуляешься. Негде.　

— Николай Павлович, зачем Вы мне все это говорите? Вы меня пугаете?　

— Пугаю, Аня, пугаю. Я не хочу, чтобы у вас все было так же, как у нас с его мамой. Она не выдержала жизни на заставе. Это очень трудно.　

— Я выдержу.　

— Поймите, сейчас, имея все удобства благоустроенной квартиры, Вы даже не задумываетесь о них. Не представляете, как носить воду ведром за сотни метров, как мыться из умывальника, как топить печь и готовить на ней же…　

— Я выдержу, — упрямо повторила она. — Я приму его жизнь.　

Николай Павлович недоверчиво покачал головой, вздохнул:　

— Хорошо, в конце концов, не завтра отправляться на заставу. Ему еще учиться и учиться. Вам — тоже. Вы кем хотите стать?　

— Врачом.　

— Это хорошо.　

— О чем секретничаете? — Павел ловко выхватил из-под ножа огурец.　

— Аня рассказывает о своей будущей профессии.　

— Да? И кем ты будешь? — Павел обнял ее за плечи.　

— И ты не знаешь? Эх ты, сын!　

— Пусть будет кем угодно, лишь бы со мной.　

Довольный, он снова запел:　

— Ты стояла молча грустно у вокзала,　

На глазах нависла крупная слеза.　

Видно, в путь далекий друга провожала,　

Черные ресницы, черные глаза.　

— Он прошел недаром школу боевую, метко поражает хищника-врага, — подхватил отец, укладывая мясо на противень. — Он не забывает девушку простую, черные ресницы, черные глаза.　

С последнего звонка время не пошло — полетело, стремительно и безудержно. Экзамены пронеслись один за другим, отшумел выпускной. Вчерашние школьники стали готовиться в институты. Павел собирался уезжать. И вот наступил день его отъезда. Накануне они прогуляли почти всю ночь.　

Вернувшись домой под утро, Аня решила не ложиться спать, а дождаться времени, приличного для визитов, и отправиться к Воротниковым. Она села у стола, задремала и, казалось, тут же проснулась. Но с досадой заметила, что проспала: за окном день был в разгаре. Проведя рукой по лицу, она ощутила след от книги и удивленно обнаружила перед собой на столе учебник истории, открытый на теме Курской битвы. Когда она успела его взять и для чего? Ведь историю давно сдала. Не особо задумываясь, она поспешила к Павлу.　

Позвонив в дверь, Аня долго ждала, когда откроют. Неужели никого нет дома? Не мог же Павел уехать на вокзал без нее. И где дед? Наконец, заскрипели замки. За приоткрывшейся дверью оказалась пожилая женщина.　

— Здравствуйте. Павел дома?　

— Кто?　

— Павел, Воротников-младший. Или уже уехал?　

— Куда?.. Как?.. — женщина изумленно смотрела на нее.　

— Он сегодня уезжает, 20 июня. Почему Вы на меня так смотрите?　

— Девушка, Вы что, издеваетесь? — медленно произнесла женщина. — Какой июнь? Сегодня 10 апреля.　

— 10 апреля? Почему? Что случилось? Где Павел Павлович? Николай Павлович? Павел, наконец, где?!　

— Вам нужен Павел Воротников? Подождите, — женщина отправилась в комнату и вскоре вернулась, держа в руке знакомый Ане портрет. — Вот единственный Павел, который жил в этой квартире. Павел Воротников. Мой дядя.　

— Почему жил? Что с ним? А где внук? Тоже Павел…　

— Девушка! Какой внук?! У него и детей-то не было, и женат　

он никогда не был. Он погиб шестьдесят лет назад, в сорок третьем! Там, под рамкой, похоронка и письма.　

Не в силах что-либо понять, дрожащими руками Аня отодвинула рамку, достала бумаги. Развернула пожелтевший слежавшийся листок, шевеля губами, прочитала:　

— «Здравствуйте, мама, Нина, Шурик. Сообщаю вам, что живу хорошо. Вы мне пишите, как живете. Шлите свое фото. Чтобы не скучать, я пою «Черные глаза»:　

С боевым приветом. Ваш Павел». Что это? «Черные глаза»…　

Она схватила другой листок, пробежала его глазами, повторила последние строчки:　

— «Он… он погиб в бою, храбро сражавшись за Советскую Родину, в ночь на 11 июня 43 года. Командир разведки младший лейтенант А. Базаров»…　

И еще была похоронка, подтверждавшая сообщение А. Базарова.　

— Погиб? Павел Павлович погиб… — растерянно проговорила Аня.　

Что это, розыгрыш? Но бумажки настоящие. И женщина смотрит по-настоящему испуганно и удивленно, так не сыграешь. Погиб в сорок третьем… Но если так, то остальное — только сон? Все нереально, кроме этих вот бумажек, кроме похоронки: «разведчик… погиб в ночном поиске…».　

Аня всхлипнула. Заревела, громче и громче, зарыдала в голос над похоронкой шестидесятилетней давности. Ведь Павел погиб не один, вместе с ним погибли неродившийся сын и неродившийся внук. Как осознать это? Ее Павел-младший погиб, даже не родившись. Война коснулась ее. Все-все, чем жила она целых два месяца, кануло в небытие, ее счастье отняла война. Если бы не она, если бы Павел остался жить… Если бы…　

Все было так реально, и все оказалось лишь сном? Разве так бывает? Откуда в ее сне все могло проявиться с такой точностью: и внешность Павла, и слова песни? И подробности жизни, слова, поступки, руки Павла — она и сейчас все помнит. Может, есть другая реальность, параллельный мир, и во сне она попала туда? Или кто-то высший показал ей версию судьбы?