— Папа!

Брак застонал и перевернулся на другой бок. Нестерпимо зачесалась щека.

— Па-а-апа! Пап! Папа!

Детский голос звенел, казалось, прямо над ухом. На прикроватной полке дребезжала витой рукояткой ложка, с вечера оставленная в предусмотрительно наполненной тоником кружке. Рядом с кружкой стоически засыхал вялый желтый цветок.

— ПАПА!

— Да заткни ты его!

Мужской голос. Хриплый, рассерженный. Неудивительно. Сквозь неплотно прикрытые ставни тянулась через всю комнату вертикальная стена света, в которой задорно танцевали потревоженные пылинки. Все еще поздний, весенний — но рассвет.

— Ма-ама!

Глухой удар, металлический звон, грязная ругань. Плач ребенка.

— Каждое утро, каждое утро…

— Козье молоко попробуй, с пустырником.

— Хлеб разжуй, дура.

— Благослови вас Килдагамер, покровитель непрошенных советов.

— Катись к шаргу, святоша…

— Папа!

Брак, наконец, нашел себе в силы перевернуться и почесать злосчастную щеку. Пальцы привычно утонули в бороде — короткой, но жесткой, неприятно покалывающей подушечки пальцев. Он давно и с радостью избавился бы от нее, но борода скрывала возраст, придавала солидности на переговорах и вроде как нравилась Алсиане. И Талшане…

Скандал внизу разгорался подобно степному пожару — неостановимой и неотвратимой стеной пламени, остановить которую сможет лишь неистовый ливень…

— Заткнулись, ублюдки! Считаю до пяти…

— Папа! — в детском голосе звучала неподдельная радость.

Неистовый ливень или встречный пожар. Так даже быстрее.

— А ты сумеешь? До пяти то?

— Пересчитать твои оставшиеся зубы мне хватит. — голос говорившего сочился хладнокровием и той самой, почти вещественной угрозой, от которой невольно цепенеет затылок и поднимаются волоски во всяких интересных местах.

Хороший голос. Чувствуется мастерство и немалая практика. Или даже врожденный талант.

Брак широко зевнул, размял шею, почесал интересные места и уселся на кровати. Сон ушел и развеялся так, как это всегда происходит при внезапном пробуждении — оставив после себя едва слышный запах гари, чье-то неровно обгоревшее лицо и затухающий синим перезвон.

Чердак, который он уже третий год снимал у милейшего нойта Агдыза Агдыза и его сварливой супруги, был почти идеален. Просторный и тесный одновременно, неуловимо напоминающий кузов родного трака — здесь тоже надо было перемещаться осторожно и вовремя пригибаться, чтобы не рассадить лоб об нависающие балки, на плоскую крышу вел условно-круглый люк, запиравшийся изнутри длинным рычагом замка, а полусфера окна со стоящими под ним письменным столом и удобным креслом здорово напоминала водительское место. Разве что картина за мутными стеклами не сменялась — все та же дощатая набережная Северной Ямы, все тот же залив и бесконечный океан.

Треть чердака занимала закрытая техническая комната, где сонно пыхтели компрессоры, сопел нагреватель и булькала вода в баке — удивительно холодная и затяжная зима наконец закончилась и сложная система обогрева «Трех Пе» получила заслуженный, долгожданный отдых. В обязанности Брака входила настройка, осмотр и обслуживание всего отопления и водоснабжения дома, к тому же периодически приходилось наведываться в подвал для починки компрессоров освещения и баков купален… Фактически, на механике держалась вся техническая начинка таверны, благо делать там особо было нечего — знай себе латай, протечки и выжигай скопившуюся плесень.

За это Брак получал солидную скидку на комнату, почти бесплатные завтраки и повышенное внимание дочери Агдыза, которая то и дело приглашала его откалибровать подозрительно мерцающие светильники, разобраться со зловеще хрипящим нагревателем или настроить паутинный станок. Механик был не против.

Накачав воды в бачок и как следует его прогрев, Брак тщательно умылся, пригладил ежик коротких, черных волос, задержав руку на шишках. Растут, шарг их подери. Скоро одних волос уже будет недостаточно и придется носить шляпу постоянно, чтобы их прикрывать. Не то, чтобы это было проблемой — в Доминионе, особенно в городах, вообще редко встретишь кого без головного убора. Но само наличие над висками этих уплотнений сильно напрягало калеку, как и скорость их роста. За одну только прошлую зиму они прибавили в диаметре минимум полпальца.

Приведя себя в относительный порядок и прополоскав рот разбавленной мятной жженкой, Брак придирчиво прошелся вдоль стойки с протезами. Легкий алюминиевый сразу отмел — сегодня вечером понадобится надежность. Точно так же были забракованы пружинный, с тремя опорными точками, анатомическая копия человеческой ступни с искусно сведенными пальцами и тяжелый стальной, с шипами и острыми гранями — все они были удивительно бестолковы и надевал их Брак всего пару раз. Да и сводил больше от скуки, чем по нужде.

Хотя самым бестолковым заслуженно считался боевой — хищно блестевший полированным фальдийским сплавом, с массивным шарниром, который откидывал ступню в сторону высвобождая скрытое в голени дуло жахателя. Нет, идея совместить протез и оружие была великолепна и оставалась таковой до тех самых пор, пока не пришла пора оружие испытывать.

Брак об этом эпизоде не любил вспоминать. Хорошо, что догадался жахать без свидетелей, а до костыля было недалеко ползти. Чудесное скрытое оружие щедро подарило ему две незабываемых недели ощущения себя бессильным хромым калекой — того самого чувства, от которого он едва успел отвыкнуть. Наверное, стоило установить банку поменьше, или поиграть с крепежом… Но повторять опыты не было совершенно никакого желания.

Поэтому Брак выбрал самый простой, проверенный и надежный протез — из легкого авиационного сплава летрийцев, с ребристой стальной подошвой и скрытым в голени тайником для мелочевки и ножа. Человеческую ногу он хоть и отдаленно, но напоминал, легко влезал в сапог и надежно там фиксировался, а вставки податливой меди на местах сгибов позволяли легко двигать им как обычной, живой конечностью. Не то, чтобы медь была нужна позарез — механик был уверен, что сможет нормально ходить даже на ноге из чистого рефальда, но эйра и сил на медь уходило всего ничего. Да и менять усталый, золотисто-розовый металл приходилоь куда реже — медь на диво пластична.

Брак успел настолько привыкнуть к протезу, что иногда рисковал даже немного пробежаться — странное, незнакомое ощущение, будто тебя хватает за плечи и трясет великан, каждый шаг отдается во всем теле разом, а земля так и норовит вздыбиться стеной и больно ударить руки. Зато ветер в лицо и гордость за то, что смог совершить ранее невозможное для себя… Они окупали все. Кроме сбитого дыхания, саднящего колена и ноющей поясницы, поэтому бегал Брак все-таки редко и недалеко.

Снарядив искусственную ногу, он выпил кислый тоник, избавляясь от последствий вчерашних посиделок в кабаке, накинул куртку, сгреб в сумку с десяток запечатанных конвертов, наглухо свел все замки и напоследок окинул взглядом свое жилище.

Скромно. Пустовато. Безжизненно. Ему часто это говорили те немногие, кого он впускал в свою берлогу. В основном девушки. Их стараниями на стенах появилась пара цветастых металлографов, на тумбочке — стеклянная ваза, куда он вечно забывал ставить цветы, и даже нормальная кровать взамен узкой, жесткой лавки. И все равно на полноценное жилье чердак не тянул — о чем ему тоже неоднократно говорили, аккуратно намекая на то, что помещению отчаянно не хватает женской руки. Да и вообще, постоялый двор это для грязных кочевников, понаехавших островитян и прочих сараков, но никак не для уважаемого гильдейского механика с меткой и собственной мастерской.

Брак со всем соглашался, кивал и покорно вешал на стену очередную плетеную из пустырника циновку, крашенную осыпающейся от сухости охрой. Лично для него комната в «Трех Пе» так и не стала домом, несмотря на все старания. Место для ночевки и зимовки, склад книг и мелких памятных побрякушек, которыми побрезгует даже самый неприхотливый вор… И, конечно, свободный доступ в Северную Яму, ради чего все и затевалось. Но никак не дом.

Тот давно уже замело песком где-то далеко на юге.

Уже выходя, Брак спохватился, опять вспомнив, какой сегодня день. Воткнул булавку в шестую ячейку оранжевого сектора календаря, вскрыл немудреный тайник в стене, достав на свет приветственно блеснувший офицерский клинок.

Сегодня шестой изгод весны. А это значит, что ножу вновь предстоит работа.

Глаза совы на набалдашнике трости вопросительно сверкнули, но молодой механик покачал головой и закрыл тайник.

Не сегодня.

А еще лучше — никогда.

Завтракал Брак снаружи, на крытой веранде с видом на набережную. Без особого аппетита проглотив пережаренную яичницу с посыпкой из сушеного мяса с перцем, он запарил кубик вурша, опрокинул в кружку крохотный стаканчик облепиховой наливки и умиротворенно откинулся в кресле, наблюдая за портовой суетой.

Весна в этом году поздняя, но наступила как-то совершенно внезапно. Еще позавчера над устьем Таризалы бушевала исполинская снежная буря, пронизанная паутиной молний и синих вспышек, а сегодня рассветное солнце уже вовсю сушит многомесячную уличную грязь. Словно Зеркальный Котел, в кои-то веки выступивший на стороне людей, отвесил зиме прощальную оплеуху, с позором изгнав ее с Гардаша до самой осени.

Напоследок, правда, в очередной раз обрушив ударом стихии многострадальную водокачку у третьего пирса, на этот раз продержавшуюся всего три недели. У перекореженных опор суетились портовые рабочие, нависала стрела крана и сверкало синим, а в воздухе плавали ругань и проклятия. Ругали, в основном, островитян, из за чьих происков в ближайшие дни пресную воду на суда придется доставлять по старинке, телегами и ведрами.

Зачем доминионцам ломать ржавую громадину никто толком не знал, но подобные вещи мало кого интересовали. Злость искала выхода и находила его. Пока всего лишь на словах, но… Брак такое поведение понимал и всецело одобрял.

В Яме вообще было принято ругать островитян. Не конкретных, а вообще, в целом. За последние годы над Гардашем беспрерывно сгущались тучи и ощущалось предгрозовое напряжение, когда от малейшего порыва ветра может полыхнуть ослепительной молнией. Формально, город на границе Вольных Земель принадлежал Доминиону, а значит власть островитян распространялась и на него. Вот только Островной квартал, где располагались посольства и торговые представительства крупнейших доминионов, с каждым годом все больше напоминал осажденную крепость, а многочисленная стража — ее гарнизон. Цепы регулярно подвозили свежую торговую охрану в цветастых гарбах, подозрительно крепких механиков с тяжелыми саквояжами и диковатого вида нойтов якобы для черной работы. Вот только темная кожа дикарей была украшена отнюдь не мирными изображениями рыбок, обозначающими касту работяг, а топорами, зазубренными гарпунами и совсем не рыбацкими трезубцами.

— Еще кипятка? — склонился над столиком Агдыз Агдыз, вопросительно изогнув бровь.

На его лбу, сползая по выбритым вискам на короткую шею, зеленела татуировка с оплетенной лохматыми водорослями жемчужницей. Створки раковины были приоткрыты, демонстрируя три горящих золотом и перламутром горошины — знак принадлежности к высшей касте островных дикарей.

Брак покачал головой, залпом допивая вурш.

— Спасибо, Аг, не стоит. Пора уже.

— До парома еще долго, — заметил нойт, забирая пустую посуду. — Печева вчерашнего положить?

— Не надо, зайду по дороге к лиорцам. Если будут письма, оставь за трубами.

— Вечером к нам? Или опять будешь ловить кракена в этом ржавом болоте? Рано или поздно ты его поймаешь, на свою беду. Талшана расстроится…

— Не в этот раз, — хмыкнул Брак. Он не понаслышке знал, как расстраивается Талшана, и в целом был не против. — Если что, переночую в мастерской.

— Мужчина должен ночевать дома, — назидательно постучал пальцем по столу Агдыз Агдыз, — Лишь юноши могут позволить себе устать, обессиленно рухнуть на дно и позволить волнам нести себя по океану отражений. Мужчина сжимает зубы, берет весло и возвращается домой с добытой рыбой.

Со всеми своими татуировками, черной кожей, огромным ростом и ворохом со вкусом подобранных украшений, Агдыз Агдыз производил на людей впечатление. То ли диковинного, всезнающего мудреца, особенно когда начинал сыпать двусмысленными метафорами, то ли полудикого бессловесного громилы, когда молча вышвыривал буянящих посетителей из зала таверны. Иногда по двое за раз.

Даже странно, что его заведение не называлось более звучно. «Великий Океан Отражений», или «Пальмовый краб в лучах заката». Что-то этакое, странное, экзотическое, привлекающее внимание. Но никак не «Три Пе», что расшифровывалось до банальности просто: Поесть, Попить, Поспать.

Хотя, злые языки частенько называли таверну «Четыре Пе», добавляя к списку еще одну физиологическую потребность организма, прямо намекая на доступность местных разносчиц и подозрительно задранные цены на услуги купальни.

Не без оснований называли, кстати.

— Предпочту разбудить движок и доплыть с ветерком, — улыбнулся Брак, поднимаясь с кресла. — Аг, у тебя когда нибудь закончатся эти островные мудрости? Или ты их на ходу сочиняешь? Я общался с разными нойтами, но ты — самый занудный из них. Я даже записывать уже прекратил.

— Всякий глупец может найти у моря красивую раковину, но лишь мудрецу хватит терпения отполировать ее до зеркального блеска и увидеть свое отражение.

— А потом продать глупцу? — усмехнулся Брак, бросая на стол пару зеленых кри и поднимая за тулью широкополую шляпу, — Осторожнее, Аг, ты сбрасываешь якоря на полном ходу. Еще пара таких откровений и я окончательно решу, что ты не островной мудрец, а просто словоблуд и шарлатан с хорошо подвешенным языком.

— Сок неспелого кокоса утоляет жажду лучше, чем забродивший — расплылся в улыбке нойт, сгребая недельную плату широкой ладонью, — Хоть пьянит и слабее. Удачи в клетке. Не забудь нож.

— Оружие как женщина — даже если забудешь, какой сегодня день, она о себе напомнит. И тебе хорошего дня.

По дороге к парому Брак заскочил в лиорскую пекарню, откуда вышел с тяжелым пакетом из зеленоватой водорослевой бумаги, откуда одуряюще пахло лимоном, корицей, рыбой и свежей выпечкой. Лиорской пекарня была только по названию — семья Алсианы перебралась на материк два поколения назад, так что они давно уже считались коренными доминионцами, а гарбы доставали из сундуков исключительно по праздникам.

Хотя вывеску владелица подумывала сменить, или хотя бы избавиться от провокационного сочетания зеленого и белого — мало кому захочется прятаться в доме под лиорскими флагами, когда по улицам гуляет разгоряченная толпа, на все лады кроющая руганью островитян и ищущая острых ощущений.

До сих пор подобные стихийные прорывы народной любви к архипелагу удавалось вовремя тушить. Пару раз справлялась стража, один раз с вдохновенной и немного испуганной речью выступил мэр, и трижды пострадала злосчастная водокачка, некогда возведенная рукастыми валантцами в дар городу. Но рано или поздно этот нарыв обещал все-таки прорваться — с брызгами, болью и кровью.

Брак шел вдоль пристани, жуя сдобное рыбное печенье и степенно кивая знакомым. Их за последние годы завелось немало, от портовых грузчиков до владельцев крохотных, пока еще пустующих рыбных прилавков. Просоленные пирсы по большей части пустовали — пользуясь хорошей погодой, рыбаки и ловцы эйра вышли на охоту пораньше, стремясь поскорее выгрести все ценное из дальнего конца залива, на ясно различимой под утренним солнцем границе соленой и пресной воды. Самое оживление начнется здесь часа через три, когда рыбацкие шхуны и катера, ломясь от свежего улова, придут на разгрузку.

Кое-какое оживление виднелось лишь у самого дальнего, исполинского причала, приткнувшегося под боком у форта береговой охраны, прикрывающего выход из устья. Там загружалось тяжелое транспортное судно под флагом Аркензо — приземистое, массивное, опутанное хаотической мешаниной мачт и лееров и растянутое на якорных цепях подобно гигантскому водяному жуку, угодившему в паутину серебрицы.

Такие суда чем то напоминали морские гигатраки — носили уникальные имена, сводились годами, а по защищенности и количеству оружия могли дать фору маленькому острову. И даже их огромного запаса прочности едва хватало на то, чтобы принимать прямые удары эйровых штормов, да и то при условии, что поблизости нет берега или мелководья.

Вот и сейчас «Второго Хранителя» облепили механики, тщательно латающие повреждения обшивки, а в пузырящуюся воду уходили с палубы тяжелые цепи кессонов с подводниками. Периодически железные бочки поднимались на поверхность натужно гудящим краном, мокрые и голые островитяне сливали воду, закачивались свежим воздухом и ныряли обратно.

Брак не понимал, что мешает подавать воздух прямиком под воду через гибкие шланги, но с непрошенными советами не лез. Да его бы и не пустили — вокруг огромного причала постоянно дежурило жидкое кольцо красно-белых охранников, разрядными палками отгоняющих лезущих со своими лотками торговцев и ищущих работу грузчиков.

«Второму Хранителю» не требовалась сторонняя помощь, островитяне прекрасно справлялись с погрузкой сами. Громадная телескопическая стрела крана без устали порхала между палубой и берегом, отправляя в недра корабля все новые порции металла, бревен, ящиков… Все те товары, что долгой зимой стекалось на склады Ямы ручейками речных горж, цепами вольных торговцев и траками кочевников.

К чему гонять десятки цепов через океан, когда один такой водный исполин может за один рейс доставить на Аркензо полугодовую выработку пяти лесных факторий? Или привезти в своем бездонном трюме пару сотен наемников, якобы для защиты посольства?

— Хватит нас грабить! — истошно заорал кто-то над ухом Брака. Занятый собственными мыслями, тот даже не заметил, как едва не врезался в плотную группу людей на пристани.

— Вон с Гардаша!

— Доминион не ваш!

А вот и причина, почему пустуют пирсы. Разношерстная толпа состояла в основном из портовых рабочих, гильдейцев и мелких торговцев, но встречались среди них гарбы доми, и даже богатые одежды жителей верхних кварталов. На куртках то и дело мелькали зеленые нашивки с изображением трехпалой, стальной птичьей лапы, сжимающей какой-то брызжущий ярко-красным соком фрукт.

О том, чего хотят собравшиеся, догадаться было несложно. «Сыны Гардаша» за последний год набрали в Яме немалую силу, да и не только там. Звонкое название, узнаваемый символ, простая и понятная цель… Да кто вообще любит этих островитян?

Подобные сборища появлялись много где, от Джаки до Нью-Арка. Вели себя мирно, лишь орали непристойности, но по мере сил мешали доми спокойно существовать. Местные власти разводили руками, дескать, что мы можем сделать? Воля народа.

Доми скрипели зубами, укрепляли стены островных кварталов и выписывали с островов охрану.

— Какого шарга они везут сюда это? — закричал какой то бородач, указывая пальцем на причал.

Из недр «Хранителя» вальяжно выруливала красно-белая броневозка, напоминающая исхудавшую, облезлую таргу. Толстые стволы скрапперов на крыше были плотно затянуты серой тканью, но обмануть подобная маскировка никого здесь не могла. Уж на что, а на боевые машины жители Ямы насмотрелись во всех их видах.

Вслед за первой броневозкой из трюма показалась вторая, абсолютно такая же.

— О, можно начинать, — радостно заорал при виде машин молодой русоволосый парень в летной куртке. Увидев Брака он на секунду сбился, затем спрыгнул с импровизированной трибуны, выстроенной из ящиков и уложенного на бок ворота, подошел к калеке и распахнул объятия, — Четырехпалый! Решил наконец поучаствовать в жизни города? Давай сюда, на ящики. Сейчас покажем им материковое гостеприимство.

— Привет, Марг, — приобнял его Брак, — Просто мимо проходил.

— Ну и зря, — укорил его цеповод, — Сегодня мы позволяем им кататься по нашим причалам, а завтра они будут кататься по нашим домам!

Брак хмыкнул, толпа вокруг заревела. В сторону причала полетел чей-то дырявый носок, набитый ракушечным крошевом.

— Не хочу, — покачал головой калека. — Да и времени нет, «Большая Гуза» скоро отходит. Я заскочу к вам вечером. Развлекайтесь.

— Зря, Зря! — пропыхтел Марг, карабкаясь обратно на ящики. Обернувшись, он полушепотом добавил: — Захвати пару бутылок горлодера, отметим.

— Слезы? Или…

— Или! Все, некогда! — выдохнул цеповод, распрямляясь на ящиках во весь рост.

Поза его была горделива донельзя, глаза горели огнем, а непослушные волосы картинно лежали на лице. Прокашлявшись, он обвиняюще воздел руку в сторону колоссального корабля, поднес ко рту рупор и заорал.

— Доколе мы будем терп…

Брак ухмыльнулся, протолкался через толпу и пошел дальше, сопровождаемый подозрительными взглядами заметно нервничающих охранников. Слушать пламенную речь Марга он не собирался — актерскими талантами тот не блистал, зато обладал достойной драка глоткой и вдохновляющей внешностью, так что заводил толпу легко и непринужденно. До кровопролития не дойдет точно — угроза появления шарков сводила на нет шансы на бойню по столь пустяковому поводу, а вот позицию «Сынов Гардаша» эта выходка Марга точно донесет до островитян и жителей Ямы.

Калека улыбнулся, достал из кулька лимонную печеньку и, жуя на ходу, побрел к ржавой громаде парома.

Сзади доносились громогласные сравнения доми Аркензо с ненасытными гразгами и пожелания навестить гостеприимное морское дно по пути назад. Толпа согласно и угрожающе гудела.

Если раньше механик еще сомневался, что Марг своей вдохновенной речью заставит островитян занервничать, то после сравнения с гразгами сомнения улетучились.

Все же, не зря Брак три ночи подряд готовил ему текст.

Паром «Большая Гуза» терпеливо ждал своих пассажиров, зачем-то решивших навестить южный берег. Таризала здесь уже расширялась настолько, что различить, где заканчивается река и начинается залив, можно было лишь приблизительно. Границей было принято считать островок почти в самом центре устья, где за каждый клочок скалистой земли толкались боками форт доминионских пограничников, таможня и перевалочные склады. Дно здесь резко уходило вниз, что позволяло огромным груженым паромам без лишних трудностей преодолевать великую реку.

Плыли до острова минут двадцать, которых механику как раз хватило, чтобы дочитать вступление к «Пяти ступеням усталости металла». Выше по течению находились еще две паромных переправы, поменьше и побыстрее, но добираться оттуда до мастерской пришлось бы через половину Южной Ямы. Брак не хотел лишний раз в одиночку бродить по свалкам, поэтому пользовался ими редко. А вот «Большая Гуза», хотя плыла она возмутительно неспешно, да еще и требовала пересадки на «Гордость Таризалы», прибывала именно туда, куда нужно — в гигантский ржавый муравейник бесконечных мастерских, ангаров и питейных заведений, вотчину кочевников, вольников, рабов и прочего людского сброда.

Брак иногда признавался себе, что находиться там ему нравилось куда больше, чем в сытой, сонной Северной Яме. Но ночевать на юге он бы лишний раз не стал.

На таможне гостей с северного берега никто не трогал — задачей местных стражников было не пускать в Доминион всякую подозрительную шваль, в обратном же направлении путешествовать можно было относительно спокойно. Брак сменил паром на слегка задержавшуюся в пути «Гордость», заплатил три чешуйки за проезд и уселся на крыше с окуляром, пока складские рабочие спешно перегружали зерно и какие-то бочки. Рядом на лавке читал газету смутно знакомый республиканец с пузатым чемоданом на коленях и в толстых очках, который вежливо кивнул калеке, прежде чем погрузиться в дебри политической жизни Гардаша.

Брак привычно осмотрел стоянки гигатраков, отметив про себя отсутствие «Глоталы», проверил крышу своей мастерской — не сгорела ли за ночь, понаблюдал за воздушными выкрутасами какого-то желтого флира, после чего убрал окуляр в сумку и потянулся за книгой.

— И что там? — поднял взгляд республиканец, отрываясь от газеты и раскуривая железную трубочку. Акцент в его речи был едва уловим, что сразу выдавало бывалого путешественника.

— Подковы уехали из под тряпки, — пожал плечами Брак, доставая свою трубку, — Пыль с юго-запада, треть перегона, так что к вечеру новые прибудут. В сранке опять крышу жарят.

— Прошу прощения? — недоуменно спросил его собеседник. — Подковы? Сранка?

Или не очень бывалого. В Вольных Землях он явно раньше не бывал.

— Стальные Подковы это Семья клана Люторогов. Их гигатрак называется «Глотала», и всю последнюю неделю он стоял на якорях возле того желтого пятна, — протянул окуляр Брак, затянувшись трубкой, — Местные называют это место ссаной тряпкой, потому что там постоянно воняет мочой от дубилен. Сранка это «Сраное Гнездо», кабак вольника Клеуса по прозвищу Третий Лишний. А жарить крышу значит чистить ее от гразгов.

— К… колоритно. А пыль?

Республиканец перевел окуляр на горизонт, где даже при десятикратном увеличении с трудом можно было разглядеть крохотное бурое облачко.

— Какая-то Семья, скорее всего, — пояснил Брак. — Облако шагов сорок в высоту, а значит пылит гигатрак, причем не в одиночестве. Иначе бы мы с такого расстояния ничего не увидели. Если так подумать, странно, что «Глотала» снялся со стоянки ночью — обычно кочевники отбывают с помпой и шумом, ведь для Семьи посещение Ямы отнюдь не рядовое событие. Значит, можно предположить, кто именно их спугнул.

— Здесь же мирная территория, — удивился его собеседник. — Мне неоднократно говорили, что в Ржавой Яме конфликты между кланами строжайше запрещены. И на всей территории действует негласное правило…

— Кем запрещены? — с иронией перебил его Брак, — Самими кланами? Любой договор о ненападении держится лишь до того момента, пока не ударят первые баданги. И что будет дальше не сможет предсказать даже сам Тогвий. Надеяться на вояк Доминиона здесь еще бесполезнее, чем молиться в храме.

При упоминании святого республиканец машинально потрогал грудь, где под меховой курткой пряталась тонкая серебряная цепочка. Механик, не обращая на него внимания, выудил из сумки блокнот и принялся листать исписанные мелким, угловатым почерком страницы.

— Так, подковы, подковы… Ага, вот оно! — пробормотал Брак, найдя нужную страницу, — У Подков конфликты с Грязелазами, Зелеными и… Ну, это не интересно, из-за такого со стоянки ночью не снимаются. Где тут серьезное… Кровная месть, три уничтоженных трака… Ого!

Он хмыкнул, ведя пальцем по бумаге, сделал пометку грифелем и убрал блокнот обратно в сумку, под любопытным взглядом собеседника.

— Скорее всего, там пылят Черепахи, Дырявые Панцирники. У Подков с ними война на уничтожение из за давних разборок Патриархов, на одной стоянке им делать нечего. Особенно сейчас, когда из других гигатраков в Яме только «Дымный Чудила», а его в качестве арбитра никто в расчет не берет. Нет на «Чудиле» мощных баданг, да и Семья слабая. Вот и расходятся Подковы с Панцирниками заранее, чтобы не провоцировать. Вообще, еще это могли бы быть одни из Скорпионов, но ту семью с прошлого лета никто не видел. По слухам, сгинули в Жарке.

— И такое часто бывает?

— Что, кровная вражда? Часто… — скривился Брак. — Да и Семьи тоже пропадают, а то и целые кланы.

— А эта семейная вражда… За ней ведь стоит какая то кровавая история, или вроде того?

— Куда чаще за ней стоит давняя, всеми позабытая глупость, — грустно покачал головой Брак, не сводя глаз со степного горизонта, — Или дурная шутка, как в случае с Подковами.

— И какая же шутка способна насмерть рассорить между собой два клана дикарей? — с интересом спросил собеседник, — Я, признаться, с трудом могу себе представить…

— Две семьи, — поправил его калека. — Кланы ссорятся по совсем другим поводам. А шутка… Что хуже, когда тебя отымел люторог, или когда все вокруг верят, что тебя отымел люторог?

Республиканец на пару мгновений опешил, а потом расхохотался. Отсмеявшись, он протянул Браку руку для рукопожатия.

— Далготар Леборно. Мы с вами уже встречались накануне, в зале «Северной Чаровницы».

— Брак Четырехпалый, — пожал его руку механик, припоминая вчерашний вечер. «Чаровница», да… — Это ты рассказывал историю, как Лудо Хеллинг продавал северный ветер пустынникам?

— Да, это был я, — утвердительно кивнул Далготар, — А вы великолепно пересказывали Легенду о Поющем Острове в незнакомой мне обработке. Признаться, я удивлен, что в подобном захолустье…

— Ты, — поправил его Брак. — Оставь этикет на северном берегу, если собираешься общаться с вольниками и кочевниками. Иначе твою вежливость воспримут как слабость, обернут толстым слоем дерьма, посыпят презрением и вернут назад с процентами. Очки я бы тоже рекомендовал снять и забыть об их существовании.

— А вы… Ты хорошо в этом разбираешься, — заметил республиканец. Он потянулся было к дужке зрительного прибора, но одернул руку, — Откуда ты? С островов? Или с Талензы? Ты не похож на местного.

— С запада, — коротко ответил Брак. — Шаларис, городок в самом сердце лесов.

— Шеларис, Шаларис… Знакомое что то, — забормотал Далготар, вновь открывая газету, — Речье, речье, речье… О! Шаларис-Чебо!

Он поправил очки и с интересом вчитался в неровные строчки на желтоватой бумаге. Брак мешать ему не стал. Расстегнув куртку, он подставил прикрытую рубашкой грудь ледяному соленому ветру и с наслаждением задышал, чувствуя, как синева наполняет легкие. В последнее время ему нужно было много эйра.

— … в составе таких городов, как… Ага, вот. Объявили о формировании «Союза Вольных Городов Запада», тем самым… Независимость, граница… — Далготар поднял глаза на полураздетого механика, зябко передернулся и пояснил: — Сочувствую, но твой родной город пару недель назад подставился под бронированный кулак Доминиона. Союз Вольных Городов, ну надо же. Как будто доми потерпят у себя под боком нечто подобное.

Брак пожал плечами. Разговаривать о политике с незнакомцем на пароме, и тем более пытаться его в чем то убедить, он не собирался. Если Раскон считает, что время Союза пришло, значит оно пришло. Сам он в это влезать не собирался.

Со времен памятного похода на горже по бесконечным речушкам, и последующего бегства Брака из Талистры, они с фальдийцем не пересекались лично. Но письмами обменивались, да и кое какие совместные торговые дела вели, пусть и через посредников. Рыжий торговец не собирался разбрасываться людьми в разных уголках Гардаша, особенно теми, кому он мог доверять лично. А с Браком их связывало многое, от общей тайны до весьма интересных общих знакомых.

— Если они надеются отсидеться за реками, им стоило бы трижды подумать. Там полно факторий островитян, воздушному флоту Доминиона им нечего противопоставить, да и Север не откажется от своего куска, — не унимался республиканец. — Четыре года назад я лично посещал Птичью Лапу, и должен сказать, что с точки зрения…

— Зачем? — перебил Далготара механик. Словоблудие попутчика успело его изрядно достать. До берега оставалось меньше пятидесяти шагов, но терпеть безграмотный политический бубнеж не было сил.

— Что зачем? — не понял тот.

— Что ты забыл в Талистре? — уточнил Брак, застегивая куртку. — Торговал?

— В некотором роде, — подбоченился республиканец и похлопал рукой по чемодану, — Я уполномоченный представитель торгового дома «Ротгарогар и Сыновья», наша продукция известна по всему…

— Хламом торговал, — подытожил Брак и широко зевнул. — Зря ты сюда сунулся.

— Это почему? — возмутился торговец, — У нас не хлам, а…

— Хлам в красивой обертке, — хмыкнул калека, — Вся ваша братия почему-то уверена, что Вольные Земли это такое благословенное Тогвием и всеми Четырьмя место, где живут непуганые идиоты, ни разу в жизни не видевшие стеклянные бусы. Дикари, готовые ради слухача с тремя часами отличных шуток про жопу отсыпать фиолок по весу костяшки.

— А они не готовы? — хмуро спросил республиканец, теребя плетеную рукоять чемодана. Слова Брака его явно задели.

— Они то готовы. — хмыкнул калека, поднимаясь с лавки. — А вот готов ли ты лично ответить за то, что шутки про жопу на том слухаче действительно хороши?

— Торговый дом «Ротгарогар и Сыновья» гарантирует каждому клиенту высочайшее качество предостав… — республиканец замялся и уточнил: — И чем мне придется ответить?

— Ну, для начала, своей жопой.

«Гордость Таризалы» победно взревела, жестко лязгнула металлом борта об ржавь причала и остановилась. Зазвенели влажными цепям барабаны причальных крепежников.

Брак кивнул на прощание попутчику, закинул на плечо сумку и, не дожидаясь опускания пешеходных мостков, перепрыгнул на берег, привычно и гостеприимно чавкнувший под сапогами ядреной смесью ржавчины, грязи и чьего-то полупереваренного ужина.

Далготар Леборно еще пару минут сидел на лавке, не решаясь встать. Потом встряхнулся, залихватски опрокинул крохотную фляжку с витиеватой монограммой, оправил куртку и поднялся.

Он торговал с мятежниками северо-западных провинций, поставлял оружие пиратам Гнойной сыпи и не побоялся лезть в пасть звероватым дикарям западных лесов с их зловещей озерной столицей.

Подумаешь, Вольные Земли.