1331

Невысокий мужчина смотрит на яблоню, на которой спит кошка. Монастырь, где он оказался, стоит на опушке леса, щелкающего торчащими во все стороны обледенелыми ветвями, но внутри, за стенами, раскинулся тихий морозный сад, где в вечернем свете воздух кажется белым и застывшим. Человек натягивает поглубже шерстяной капюшон, тело сводит напряжением. Возможно, он чувствует, как кто-то наблюдает за ним из аркады, тянущейся по обе стороны сада.

Это я стою в тени и наблюдаю. На мне – церковное облачение. Уже несколько лет я вместе с Базилией прихожу в этот монастырь – мы подружились с настоятельницей и время от времени являемся сюда отдохнуть от дел. Сегодня я взяла с собой рясу священника, дождалась, когда все сестры закончат молитву, а потом переоделась и обнажила седые волосы, чтобы встретить посетителя. Со времен отъезда из Ирландии я ношу мужскую одежду и мужское имя, живу в крохотном городишке неподалеку, у меня на берегу маленький трактир, и ко мне приходят за шерстью, сплетнями и деньгами. Письма от Уилла и Роджера кажутся сумасбродными: Арнольд ле Поэр, кузен моего последнего супруга, умер в тюрьме, поскольку осмелился выступить в мою защиту против францисканца; Эллен и Сиссока Галруссинов, а также Алису Фабер сожгли на костре (Сару, совсем ребенка, тоже); Ледред обошелся благословенным унижением – его вызвали в суд оправдываться за учиненное безумие, – и решил сбежать, последовав моему примеру, но я точно знала, что он направляется просить снисхождения в Авиньон и вскоре будет проезжать через Англию, останавливаясь на постой в монастырях и обителях. Наш монастырь находится на побережье, буквально лицом к Франции, на пути всех таких беглецов.

Он стоит под яблоней – бывший епископ Оссори, – и я разочарована. Я ожидала, что он будет метаться, угрожающе зыркать по сторонам, но вижу только того же маленького и даже как будто безобидного человечка с белыми огрубевшими пальцами.

Я неслышно подхожу к нему, беру за плечо и он, к моему удовольствию, вздрагивает.

– Вы как будто удручены.

Я мягко и отстраненно улыбаюсь, как обычно улыбаются одиноким путникам монастырские священники.

– О нет, нет, – отвечает он, и голос его звучит выше и пафоснее, чем мне помнилось. – Благодарю вас, брат.

Он улыбается, благодарно накрывает мою руку ладонью – я, в конце концов, из его племени – и опять отворачивается рассматривать яблоню. Кошка зевает, потягивается и перепрыгивает на стену.

– Яблоня наводит вас на мысль о грехопадении? – спрашиваю я.

Он завороженно смотрит на кошку, которая, изгибаясь всем телом, прохаживается туда-сюда.

– Вам нездоровится? – говорю я.

Он качает головой.

– Я просто думал, – отзывается он, не сводя глаз с кошки, – что этот сад напоминает мне другой, где я бывал раньше.

Глаза его красны. Возможно, он, как и я, плохо спал последние семь лет.

– Где был тот сад? – интересуюсь я.

– В Килкенни.

– Это место стало знаменитым. Пойдемте. Расскажете мне о нем. Присядем у кухонного очага, выпьем чего-нибудь теплого. Там тихо – монахини сегодня проведут вечер в посте и молитве. – Я окидываю взглядом его отощавшую фигуру. – Думаю, заодно найдем, чем вас накормить.

Небо становится оранжевым, как будто свет делает последний рывок, прежде чем тьма поглотит его. Он снова смотрит на дерево. Там висит одно красноватое яблоко – сморщенное, но упорно цепляющееся за ветку. Кошка спрыгивает со стены, приземляется и уходит в здание монастыря искать мышей.

– У вас тут нашествие котов?

– О, только парочка заглядывает.

✣ ✣ ✣

Я отправляю Ледреда в кухню, а сама иду по коридору и открываю дверь в комнату. Базилия лежит в постели, грудь вздымается и опускается. Все, что у меня есть – а это не так уж много – достанется ей. Она может остаться здесь, с монахинями, продолжить управлять трактиром или отправиться в новые места, пробовать диковинные фрукты и спать под лиловым небом. Я замираю и вижу, как длится и длится жизнь внутри нее. Мне хочется упасть на колени, преклонить возле нее голову и сидеть так, пока она не проснется. Мы бы вместе вернулись в наш трактир, делая вид, что она – моя дочь, а я – ни в чем не повинный родитель, как делали все эти семь лет, но скоро она станет женщиной и сама все узнает. Языки неизвестных мне людей расскажут ей, что именно я была той рукой, которая проводила ее мать и сестру на костер, и она не сможет меня простить. Она вспыльчива, как ее мать, и мечтательна, как ее отец. Она покинет меня. Я не могу ждать, пока она начнет действовать. Я ухожу, не коснувшись ее. Закрываю и запираю на засов дверь. Я же знаю ее. Я сама взрастила в ней ненависть к францисканцу. Если она узнает, что он здесь, то перережет ему горло во сне, и его кровь я не скрою ни от какого суда. Она – девушка с темной кожей. Ей не будет пощады. Мы сбежим во Францию, доберемся до Италии, но бегать нам придется вечно. Она никогда не будет свободна. Я спасу ее от самой себя, а на рассвете ее вызволят монахини.

✣ ✣ ✣

Кухня кажется слишком жаркой после морозного сада. У меня уже волосы прилипли к шее, и облачение пропотело насквозь. По широкому столу рассыпана мука, на полу валяется зерно, в золе у очага дремлет кошка.

Ледред вытирает платком жир с губ и бросает в огонь куриную кость.

– Вы, возможно, слышали о моей работе, – говорит он.

– Я знаю, кто вы, – отвечаю я. – Ваше имя почти так же известно, как имя Алисы Кителер. – Я убираю прилипшие к шее мокрые волосы. – Но вашими поступками руководил Господь, а ее… Видимо, вы что-то такое разглядели в ней – огонь зла, например, или необыкновенную дерзость свободомыслия.

Он покашливает, берет с тарелки куриное крылышко и откусывает, поглядывая на свернувшуюся у его ног кошку.

– Не называйте свое имя моим монахиням, если вы еще этого не сделали, – говорю я ему. – Они могут слишком разволноваться.

– Я тоже питаю отвращение к пылким женщинам, – говорит он с полным ртом полупережеванного белого мяса. – Но встреча с такими представителями духовенства, как вы, укрепляет меня в мысли, что моя работа была проделана не зря, хотя многие старательно заставляют меня думать иначе.

– Да, да. Что ж… – Я выдавливаю улыбку, качаю головой, делаю серьезное лицо, потом снова поднимаю взгляд и натужно улыбаюсь. – Я много думал об этом деле. И вот какой вопрос меня тяготит столько лет: почему?

– Что – почему?

– По какой причине она убивала своих мужей?

– Слово дьявола – и алчность. Ради денег она была готова на все.

– Нет.

– Простите?

– Ни мужчина, ни женщина здесь не дадут верного ответа. Она делала это и все. Просто убивала. Низменный порыв – ниже того, который привел к грехопадению тех первых из Эдемского сада. Это просто свершилось, и мне жаль – не в том смысле, в котором проповедуете вы и ваши братья, а по-человечески – ведь эти мужчины когда-то давным-давно тоже были детьми, смотрели на деревья и звезды и ощущали себя частью нашего огромного мира. Это единственное, что можно знать наверняка.

– Вы воспринимаете ее как какое-то животное, но я-то с ней встречался. Она была женщиной до мозга костей. Хитрой, порочной и лживой.

– Раз вы ее знали, придется вам поверить.

Ледред потирает пальцем левое веко.

– Вижу, эксцентричность неплохо разрастается на почве затерянных женских монастырей.

Видимо, он считает, что я – священник не от мира сего, который слишком долго общался с женщинами. Знал бы он!

– Здесь, – говорю я, – все вольны отдаваться своей истинной сути.

– Опасное решение для женского сообщества.

– Сомневаюсь, что они причинят вам вред. – Я кашляю в кулак и, убирая руку от губ, вижу кровь. С отъезда из Килкенни меня одолевает этот недуг – кашель, слабость, боль и, с недавних пор, кровь, которая предвещает медленно приближающуюся кончину.

Ледред собирает с коленей крошки и забрасывает их в рот. Между нами устанавливается приятная тишина. Я ставлю на угли небольшой котелок с бульоном. Огонь шипит и трещит. Скоро мы покинем это место. Скоро какая-нибудь другая женщина будет раздувать это пламя.

Ветер резко ухает в трубе и загоняет в кухню облако дыма. Ледред закрывает рукавом нос и рот. Я протягиваю ему чашку горячего бульона, он благодарно что-то бормочет.

– Наверное, вам надоели разговоры об этом деле, – говорю я. Слезы от дыма жгут мне щеки.

– Это труд всей моей жизни. – Ледред смотрит на огонь красными слезящимися глазами и улыбается. – Мало кто понимает масштаб проблемы, все озабочены только вопросами денег и плоти.

– Как она выглядела? – От очага исходит свет, плоский и тусклый, как старый нож, но в этом свете францисканец кажется суровым, хоть и еще более худым, чем прежде. Вроде всего лишь маленький человечек – но он убил ее. Убил их всех.

– Она выглядела старой, – говорит он, быстро моргая. – Но желанной.

Он приоткрывает рот, будто все еще голоден. Потом снова переводит взгляд на огонь и выковыривает из зубов застрявший кусок курятины. К бульону он не притронулся.

– То есть, зло выглядит как желанная женщина, – подытоживаю я. – Как все просто. Странно, что я сам до этого не додумался.

– Вас монахини с толку сбивают. – Он вынимает изо рта еще один ошметок.

– А Петронилла?

– Сама натирала метлу Кителер и скакала на ней. Удовлетворяла себя, пока хозяйка у нее же на глазах совокуплялась с демонами. Но вы и сами все знаете. Раз следили за делом.

– Слово Петрониллы не считалось достоверным, но на нем выстроили все обвинение.

– Я там присутствовал от Божьего лица. Уж могу оценить ее ответы.

– Разве вы бы сами не признались в ереси под пытками?

Он качает головой, глядя на меня с каким-то удивлением.

– И еще, – продолжаю я, потому что остановиться уже не могу, – разве не все знали, что Петронилла ела хлеб из испорченного зерна? Тот самый, от которого сходят с ума и мучаются кошмарными видениями?

Ледред медленно встает. Краска сходит с его лица.

– Как думаете, она жива? – спрашиваю я.

Я стою перед ним. Семь долгих лет я ждала его.

– Что вы за человек такой? – Ледред проливает бульон, и тот растекается по полу. Он пятится к двери. Его маленькое жалкое личико сереет. Он трясет головой, глядит под ноги – нас разделяет всего шаг. Кошка теперь вьется подле меня.

Наконец он поднимает взгляд.

– Вы из Килкенни, – говорит он, хватаясь за дверь. Распахивает ее, пристально смотрит на меня, затем качает головой и проворно выходит в коридор.

Он пришел искать меня, как и все остальные, как все мужчины, которым я отказывала, как все мужчины, за которых я выходила замуж. Последние годы я пряталась и поджидала его. Но я не собиралась ни пытать его так, как он ее пытал, ни предавать огню, как поступил он, спалив ее живьем. Я не продумывала кару для него шаг за шагом, и теперь, хотя мне и хочется видеть, как он страдает, я не желаю уничтожать его своими руками.

– Я видел, как она горела, – говорит он. – Так красиво. Труд Божий вдохновляет. Горела и выкрикивала имя своей госпожи.

Его руки изящно сложены на животе.

– Лжешь, – говорю я. – Она кричала имена дочерей. Сара. Базилия.

У меня пылает лицо, словно я сидела слишком близко к огню.

Будь он мертвецом, его взгляд казался бы пустым, а улыбка – жуткой, но сейчас его глаза сияют, а улыбается он как человек, который разгадал клоунаду с самого начала. Как тот, кто с самого начала знал, кто я.

– А теперь уходи, маленький францисканец, – говорю я. – Здесь слишком много свободных молодых женщин. Только вообрази, что они могут с тобой сделать.