У меня болят колени. Я лежу, свернувшись, на полу в конторе у сына. Убежала с постоялого двора, когда пришла весть: скоро за мной явятся наемники францисканца. Возможно, они уже взяли оружие и в праведном гневе вышли из его дверей, с трепетом представляя, как совершат одобренное Господом насилие и затащат в темницу старую, но красивую женщину.

Уилл разлегся на скамье, задрав ноги, и разглядывает потолок, как будто из него вдруг вышли все силы, но я-то знаю, что он просто копит ярость, собирает ее в один плотный ком для следующей схватки, а я лежу на полу – не хватает только зарыдать, как на поминках. Когда-то мой сын был шутником, смешливым симпатягой, маленьким задорным принцем. Теперь же он – мстительный грешник, весь в мать. Как же быстро растут дети. Волосы его стали как волчья шерсть – серые, жесткие. Губы истончились, как у его отца на исходе жизни. Вот так бы выглядел мой первый муж, если бы прожил дольше.

– Поднимись с пола, мама.

– Нет.

– Как хочешь.

Свечи коптят. Желтый свет мечется по стенам. Я сажусь, поджав ноги, и рассматриваю гобелены. Килкенни вышит мельчайшими стежками: на одном конце – замок, на другом – собор на холме, а посередине – мой постоялый двор. Над его крышей поднимается дым. Я горю.

– У меня есть люди.

– Ты не можешь убить францисканца.

Он трет глаза.

– Если придется, – говорит он, – отстрою новую крышу для Святого Кеннета. Я останусь в Килкенни.

– А мне надо уехать, – говорю я.

Он разводит руками, садится и наконец смотрит на меня.

Я поднимаюсь, обнимаю себя за плечи и подхожу к нему. Он подскакивает, трет лицо, качает головой. Быстро и прохладно целует меня в щеку. Я кладу голову ему на плечо, чувствую, как напрягается, а потом расслабляется его тело. Я не смею сказать ему, что все будет хорошо. Не могу вдруг солгать ему в последние минуты нашей совместной жизни.