Никто не выходит мне навстречу с фонарем. Кое-как добираюсь до дома в желтоватом свете луны. Теперь, после его смерти, я не могу спать в своей постели. В постели умирают, а не живут. Дощатый мостик через сливную канаву скрипит под моими ногами. Обычно дверь заперта изнутри, но сейчас она поддается. Заходи кто хочешь, бери что хочешь. Теперь он умер, и у меня хватает лакомой добычи для всякого ворья. У меня есть все, что нужно, и это опустошает. Я все думаю о деревьях и двух обнаженных женщинах. Слушаю злые голоса птиц. Этот францисканец настроил против меня мой родной город. Он жаждет упиваться моим позором, но я не позволю. Он услышит мои громовые раскаты, и ярость воспоминаний захлестнет его. Еще пара недель – и небо окрасится в багряный; он будет смотреть в это небо и жалеть, что я не сожгла его.

Сад нем. Вся жизнь ушла из него. Петронилла стоит под рябиной в тени ласковых ветвей. К ней прижимается Сара. Мне так хочется подойти, обнять ее, но я остаюсь на месте и смотрю, отчасти даже ожидая, что она бросится в реку, увлекая Сару за собой. Но она этого не делает. Ей не нужно. Она-то не горит.

Роджер,

Сожги это письмо сразу после прочтения.

Все обвинения против меня лишь подтверждают, что этот маленький монах уже много лет держит все в себе. Какое везение – нажить себе врага-поэта.

Я знаю, ты думаешь, что он составил обвинения еще до того, как выбрал меня жертвой. Ты прав – это дело похоже то, которое Франция завела на тамплиеров, но уж прости мне мое тщеславие. Все-таки именно меня он так страстно презирает.

Меня вызвали к нему, и мы оба знаем, что суд признает меня виновной. Невыносимо об этом думать, но я вынуждена покинуть Килкенни.

Дождись меня, Роджер. Я еду к тебе.