Постоялый двор Кителеров. Как же я по нему соскучилась. Через его двери проходит множество людей: монахи, изнывающие от голода по женской плоти – мы все знаем, что друг другом они уже пресытились; купцы (вино, кожа, сукно, семена и шерсть, шерсть, шерсть), нагло сообщающие мне, в какой комнате остановились на ночлег, как будто я сама не знаю; их слуги, по двое-трое на одну кровать, а порой они ночуют в конюшне, если у нас нет мест; иногда рыцари (старые, молодые, умирающие) – Батлер, человек-усы, кузены Маршалла, красные от выпивки, некий де Лейси с нервным смешком, – и все они вечером являются с визитом ко мне в контору, и каждый отправляется спать, получив ссуду.

Иногда они соблазняют меня. Некоторые мужчины пахнут грушами, гвоздикой, дождем. Некоторые поют душещипательными голосами. Кто-то меня смешит. Я не слишком холодна с ними, но и я не дура. Возлечь с любым из них – верная смерть: или от болезни, или от руки мужа, имеющего право казнить за измену, хотя, зная его, – он скорее кого-то наймет для этой цели.

Часто и внезапно появляется Джон ле Поэр. Я каждый раз застываю, не в силах произнести хоть что-то, кроме обычного приветствия, и он с ухмылкой удаляется. А когда он уходит, я чувствую себя какой-то маленькой, мне хочется сбежать, запереться в конторе и трогать себя.

Единственный мужчина, чье присутствие меня успокаивает, – это он, с выразительными руками и изящной длинной шеей. Он, обладатель умиротворяющего голоса, рыцарского звания и земель Типперэри. Он, Ричард де Валль. В каждый свой приезд он тепло благодарит меня за гостеприимство. Он такой же тихий, как мой муж, но все же он, в отличие от него, почти наверняка неравнодушен ко мне как человеку, потому что за время пребывания на нашем постоялом дворе он дважды спрашивал – как вы сами поживаете? Именно так и говорил: «вы сами», и я оба раза не нашлась с ответом, так что задала ему тот же вопрос, и он отвечал с тревогой в больших голубых глазах – не за себя, а за меня, так что я была готова расплакаться, потому быстро попрощалась с ним и ушла посидеть под рябиной.

✣ ✣ ✣

Слуга разогрел жаровню на садовой дорожке. Где-то за пределами сада, на улице, беспокойно ржет лошадь, слышен скрежет металла о металл. Кто-то готовится отбыть из Килкенни. Вокруг камыша вьется и клубится дым, но середина реки черна. Я сижу под рябиной, сливаясь с темнотой. Если бы я жила в сказке, дерево моей мамы сейчас бы сбросило мне сотканное из золота платье, и я бы, надев его, отправилась к мужу, и он бы наконец взял меня, разрывая одежду и вгрызаясь, как волк в свой ужин. Но здесь не сказка. Здесь моя жизнь.

Открывается задняя дверь. На пороге стоит муж. С тех пор, как я убедила его переехать сюда, он избегает спускаться в сад моей матери. Подозреваю, что его смущают беспорядочные зеленые заросли, но даже сейчас, когда на дворе зима и растения спят в почве, он все равно не выходит. Возможно, он предчувствует ростки новой жизни, готовые вот-вот пробиться на поверхность и захватить землю. Он как будто ждет кого-то, но точно не меня. Я же жду, когда моя жизнь двинется вперед. А он, похоже, надеется, что его жизнь вернется к тому, что было до женитьбы. Уверена, он раздумывал, как именно мужчина мог бы избавиться от жены, но он слишком безволен, чтобы что-то предпринять. Ночами он даже не шевелится, не пытается войти в меня. Хотя если бы это случилось, то его желание могло бы исполниться и я бы просто умерла в родах.

А сейчас я не двигаюсь. Не хочу, чтобы он меня заметил. Я пришла сюда, чтобы быть подальше от него, подышать и не сорваться в присутствии гостей. Я уже давно поняла, что нет смысла демонстрировать раздражение. Он, похоже, вообще не замечает ничьих чувств, особенно моих. За прошедший год я привлекла новых клиентов, заключила ряд сделок гораздо более выгодных, чем у наших конкурентов, но, как только я провожаю богатых мужчин и женщин до двери нашей конторы, муж отмахивается от меня. Он считает меня чем-то вроде розочки на праздничном столе: красивой, но практически бесполезной.

Мимо проходит баржа, на берег спрыгивает человек. Он хлопает себя по коленям и смеется. Это Роджер. Он не заметил меня в темноте и рябиновых ветках. Он бежит по дорожке к постоялому двору и, поравнявшись с братом, торопливо что-то рассказывает, энергично размахивая руками. Уильям отвечает кратко и тихо. Дверь закрывается.

Я шагаю по дорожке, распахиваю дверь и вижу обоих братьев у входа в контору. Уильям сдержанно мне кивает.

– Алиса! – Роджер идет навстречу и падает на колени. – Это достаточно подходящее приветствие для тебя, сестра моя?

Я не могу удержаться от смеха:

– Да, сойдет.

Он вскакивает.

– Скоро, – говорю я, – ты станешь достопочтенным судьей Ирландии, и тогда уже я встану перед тобой на колени.

– Я не осмелюсь.

В животе у меня теплеет. Мы снова друзья.

– Жена моя, – говорит Уильям. – Мы с Роджером будем беседовать наедине. Пожалуйста, вели слуге принести нам вина.

– Мужские разговоры? – спрашиваю я Роджера, истекая сарказмом.

– Мужские разговоры, – соглашается он таким же тоном.

– Пусть бы эти разговоры подтолкнули мужа изменить свое поведение по ночам.

– Что? – переспрашивает Роджер, и голос его дрожит от раздражения. Он не желает знать, что происходит между его братом и мною.

– Мужские разговоры. – Я разворачиваюсь и иду обратно в сад. В ушах у меня шумит, ноги подгибаются. Я падаю на прихваченную морозом землю. Над головой – ужасающе просторное ночное небо, освещенное бесчисленными огнями. Мой выдох облаком висит надо мной, заслоняя их.