Нет, такой, как я, невесты Килкенни не видал. Я одета во все алое. Я вшила две монеты и лесной орех в подол платья – на богатство и удачу. День выдался яркий и холодный, как полированная серебряная цепочка на моей шее. Подвеска на ней небольшая, просто сапфир в серебряном квадрате с жемчужинами по углам. Если бы муж спросил меня, я бы выбрала рубин в золоте – он подошел бы к свадебному платью; но вскоре он изучит мои предпочтения.

Мы стоим рядом, красивая пара, и все на нас смотрят. Я в красном, он в темно-синем. У меня выразительный подбородок и высокие скулы, как у тех каменных рыцарей, высеченных на гробницах в храме Святого Кеннета, а у моего мужа черты лица тонкие, как у какого-нибудь святого. Он – Теобальд Прованский, Иоанн Гуальберт. Нет, нет, он – Святая Аурелия, застывшая на витраже собора. Этот хрупкий священный лик теперь обращен ко мне, но я не отвечаю ему улыбкой. Я и не обязана, к моему облегчению. В отличие от большинства знакомых мне мужчин, он ни разу не угрожал мне ни взглядом, ни словом. Он всегда был отстраненным и добрым, а в моем детстве вел себя так, словно я еще слишком мала, чтобы меня замечать.

Весь Английский[2] город пришел посмотреть, как я выхожу за него замуж: женщины в чистых белых платьях, купцы в ярких одеждах, дети, еще распаренные после мытья. Девушки, пахнущие молоком, землей и тоской, суют мне в руки луговые цветы. Я упиваюсь их завистью, их взглядами, так и поедающими мои шелковые одежды и туфли – и моего мужа. Позади меня мужчины сыпят поздравлениями. Деньги – вот что у них на устах, в то время как губы женщин складываются в любовные стихи, первую брачную ночь, утро после свадьбы. Кровь, – слышу я их шипение. Я улыбаюсь, изображая невежество, но я – дочь владельца постоялого двора, я знаю, что происходит ночью меж двух сплетенных тел. Девчонки развязывают языки, хохочут. Я задерживаю вдох, выдыхаю короткими порциями и одаряю их бесстрастной и властной улыбкой. Они отводят взгляд, понимая, где их место.

Я веду девушек от кладбища, выбирая самую чистую дорогу, чтобы мои свадебные туфельки не замарались, остались в первозданной чистоте. Небо кажется близким и дымным, спускаются сумерки. Я слышу шепотки, полные благоговения и страха, в которых переплетаются мое и его имена. Алиса Кителер. Алиса Аутлоу. Вместе наши имена заклинают удачу. Вместе мы заклинаем силу.

Девушки говорят, что я выгляжу счастливой, и я отвечаю, что так и есть, так и есть. Я стала богаче, чем была с утра. Мне завидует весь город. Теперь я связана с мужчиной, который красивее всех на свете, и сегодня ночью я обнажусь для него и увижу, как его глаза распахиваются от страха и наслаждения. Я коснусь его, прижмусь губами к его губам, и во мне откроется что-то, чего я еще не знаю.

Девушки оставляют меня на пороге трехэтажного дома мужа, захлебываются пожеланиями счастья и, хихикая друг над дружкой, убегают.

Дверь, ведущая в дом моего супруга, отлично смазана; никакого жалобного скрежета не слышно, когда он открывает ее.

Он не подает мне руки, так что я просто вхожу первой.

✣ ✣ ✣

В моей новой столовой – три длинных стола, составленных в ряд. В центре – четыре жареных каплуна, которым мясник отрезал яйца еще до того, как они научились кукарекать по-взрослому. Я осматриваю комнату, замечая развешанные по стенам гобелены с изображениями всяких босяков, протыкающих друг друга копьями. Завтра пошлю слуг, чтоб привезли мои. Столы до блеска отполированы. Я щелкаю пальцами и велю слуге принести скатерти или, если их нет, – камыш, чтобы накрыть столешницы. Сегодня будет много выпивки, и прольется тоже изрядно. Меня прерывают мужские голоса из зала. Я стою у торца стола, возле двери, мне весьма удобно поддерживать милую беседу с купцами и церковниками, а заодно наблюдать, как они бросают завистливые и уважительные взгляды на моего супруга. Я поправляю платье, чтобы складки лежали ровнее, и высматриваю в толпе Роджера, но не нахожу. Возле церкви я его тоже не видела. Когда в городе объявили, что я выхожу за его брата, он сразу же уехал в Дублин, и мои мысли несколько дней метались вдали от Килкенни, по побережью, к нему поближе, и я все гадала, будет ли наш следующий разговор полон ненависти к нашим с ним разделенным судьбам и не решит ли он теперь навсегда уехать из Килкенни, чтобы забыть меня.

– Жена, – говорит Аутлоу.

– Муж, – смело отвечаю я, будто привыкла произносить это слово.

Мы смотрим, как мужчины Килкенни ломятся в дверь, стремясь уничтожить всю нашу еду и выпить все наше вино до последней капли. Впереди церковники – как всегда, самые жадные, одетые в лучшие рясы. Затем купцы, рыцари, их разнообразные жены, все с интересом озираются, прикидывая, сколько денег мы потратили, чтобы произвести на них впечатление. И вот, наконец, он. Роджер. Улыбается. Да, он улыбается, и улыбка адресована мне. Я замечаю, что моего мужа уводит священник, и на миг закрываю глаза. Когда открываю, Роджер оказывается прямо передо мной.

– Здравствуй, – говорю я.

– Ты стала женой человека из рода мошенников, – говорит он.

Я поджимаю губы и скрещиваю руки на груди.

– Ты понимаешь, – говорит он. – Я про нашу фамилию. Аутлоу.

– Клянусь, я эту шутку уже слышала. Молю Бога, чтобы в день собственной свадьбы ты придумал что-то получше.

– Я уже говорил, что не собираюсь жениться в ближайшие годы.

Мне хочется начать все заново, но уже поздно.

– Сочувствую, – говорит он.

– По поводу?

– По поводу твоего отца. Он многому меня научил. Надеюсь, однажды я стану таким, как он.

– Ничего подобного.

– Расскажи, что пошло не так, Алиса. – Он подходит ближе, но я отступаю, и он не пытается сократить расстояние между нами. – Вы с ним ссорились?

– Я… – Я думала, Роджер знал. Я думала, он все понял.

Я думала, что мы просто оба молчим об этом, но на самом деле всё знали только я и Альма.

– На колени не встанешь? – говорю я.

– Что? – Он сводит густые брови к переносице. Раньше он всегда умел шагать со мной в ногу, а теперь хромает позади.

– Так принято, – поясняю я. – Преклонять колени, когда входишь в чей-то дом, если ты стоишь ниже хозяев. Что подумают люди, если увидят, что ты пренебрегаешь невесткой?

На мгновение он замирает, открыв рот.

– Ты что, правда этого хочешь? – спрашивает он.

– Хочу.

Но не успевает ни один из нас шевельнуться: он – преклонить колени, а я – уйти, как рядом со мной снова оказывается Уильям Аутлоу.

– Твоя жена, – говорит Роджер, – пыталась убедить меня совершить нечто для меня неприемлемое.

Меня бросает в жар, и я впервые за день сожалею, что выбрала именно этот цвет одежды.

– Она сказала мне, что я обязан жениться, – продолжает Роджер, не сводя с меня глаз, и я смотрю на него в ответ, а сама держусь за рукав мужа.

– Мой брат еще молод, – говорит мне Уильям, – и в путешествиях так часто подвергает свою жизнь опасности, что любая жена была бы этим крайне недовольна.

Я улыбаюсь Уильяму:

– Ты прав. Ни одна жена не выдержит той мучительной свободы, которую дает отсутствие мужа дома.

Роджер покашливает. Я не смотрю на него. Может быть, он пытается скрыть смех.

Лицо Уильяма не меняется. Не могу понять, задели ли его мои слова или он решил, что я так шучу.

– Когда надумаешь жениться, Роджер, – говорит Уильям, – надеюсь, твоя жена будет похожа на мою.

– И окажется такой же идеальной, как мать Господа нашего? – спрашивает Роджер.

– Ты мне льстишь, – отвечаю я. – Дева Мария – само совершенство, но меня раздражает, что мы вечно восхваляем и ее, и прочих подобных ей девственниц. А как же земные жены? Большинство женщин не могут вечно оставаться непорочными. Как еще заселить Ирландию, если не будет женщин, несущих бремя деторождения?

И мой муж, и его брат сосредоточенно смотрят в сторону.

– И еще я сомневаюсь, что непорочные девы вроде Богородицы действительно существуют, – продолжаю я. – Однако тебе, Роджер, я желаю, чтобы, когда ты выберешь себе жену – а я не сомневаюсь, что это случится в течение года, – она оказалась идеальной.

– Давайте я принесу вам вина, – говорит Роджер.

Нарочито взмахнув рукой и натянуто улыбнувшись, он кланяется мне и уходит. Я задела его, но удовлетворения не испытываю – только тяжесть осознания, что нынче я, возможно, навсегда потеряла друга.

✣ ✣ ✣

Трапеза окончена. На тарелках громоздятся кости, рис вычерпан и съеден только наполовину, везде разлито пиво. Гости провожают моего мужа и меня до лестницы и кричат вслед что-то ободряющее, когда мы начинаем подниматься. Почти на самом верху я оборачиваюсь помахать им рукой, но все уже ушли обратно в столовую, дальше пить и есть без нас – остался только Джон ле Поэр в темно-фиолетовой тунике. Я не заметила, как он присоединился к шумной ораве гостей, я не видела его и в церкви, хотя и всматривалась в толпу в поисках его фигуры. А теперь он медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Не успеваю ответить, как он отворачивается и уходит в мою новую столовую, напевая что-то чересчур затейливое и мелодичное.

✣ ✣ ✣

Из-за сквозняка пламя свечей коптит, свет мечется туда-сюда, так что рассмотреть новую спальню в подробностях мне не удается.

Я снимаю туфли, сбрасываю алое платье, и оно красной кучкой лежит у моих ног. Муж поднимает и складывает его – опрятнее, чем сумел бы любой из слуг. Я снимаю нижнюю шерстяную рубаху и смотрю на него, обнаженная.

В полумраке кажется, что он покраснел. Мое тело властно менять цвет его кожи.

– Поцеловать тебя? – спрашиваю я.

Он слюнявит пальцы и обходит комнату, фитильки свечей шипят при его прикосновениях. В темноте я ложусь на постель, слушаю шуршание его шагов и вздох кровати, когда он садится.

Сейчас все случится. Руки схватят, дыхание участится, станет тяжелым. Но мои собственные руки спокойно сложены на груди, и дышу я ровно. Я жду, когда он заключит меня в объятия и мы сделаем то, что доˆлжно. Я полна страха и – да, любопытства тоже, и даже предвосхищения. Я видела, как скучные и сдержанные женщины превращаются в диких фурий. И я, подобно им, скоро стану такой же.

Но я жду и жду, до самого рассвета.