Сочельник
Над Килкенни застыла хрустальная ночь. Серп луны бледнее костей. Я брожу по улицам, не тревожась об опасности, исходящей от мужчин, вооруженных выпивкой, жадностью и сплетнями; такие не заметят меня, женщину старше двадцати. Из-за реки веет надвигающимся бураном. Из-под ставен и звериных шкур пробиваются слабые отблески чужих огней. Килкенни звонит в колокола, возвещая о родившемся у непорочной девы Младенце. Я сплевываю на лед. Да уж, непорочной.
Я вхожу на постоялый двор – и там стоит тишина, раздается лишь едва заметный гул, который всегда сопровождает такую тишь. Гостей сегодня нет, слуги давно лежат в постелях. Я тяжело поднимаюсь по лестнице. Распахиваю дверь спальни, надеясь застать там темноту, но мне в глаза бьет яркий свет. Горят все лампы, чтобы я увидела – как он наверняка и задумал – его широкую, белую, мясистую спину и выглядывающее из-за его плеча лицо Петрониллы.
Подавив желание уйти, я стою в дверном проеме и смотрю на распластанную под моим мужем Петрониллу.
Он стонет, слезает с нее и шлепает себя по голому животу.
– Пойду выпью, – сообщает он, натягивая свои многочисленные туники.
– И мне принеси, – говорю я.
Он ворчит и протискивается в дверь.
Петронилла уже вылезла из кровати. Она полностью одета – только платок почти сполз с головы, открыв светлые волосы. Я шагаю к ней, чтобы его поправить.
– Не трогайте. – Она смотрит куда-то сквозь меня.
– Пэт, я…
– Я знаю, что делаю, – стиснув зубы, отвечает она. Меня поражает ее спокойное и неподвижное лицо. – Здесь постоялый двор.
Эти слова огнем жгут мой мозг. Конечно, я все чуяла, но гнала от себя эту мысль. Я весь день держала Базилию при себе, ночами Петронилла сама охраняла ее, да и Сара, которая теперь работает на кухне, тоже спала рядом с матерью. Они были в безопасности. Я знала, что девочки под защитой, но не подумала о самой Петронилле. Конечно, она уже взрослая и может за себя постоять, но она – не я. У нее есть только ее тело.
Она уже покидает меня, уходит к детям. Ей нужно к ним, разумеется. Она – их защитница. Между нами лежит огромная пропасть, и это он ее создал. На ее лице внятно написано, что она никогда не станет обсуждать ни эту ночь, ни другие подобные. Ее жесткие, сжатые губы – нож для меня, и я превращаюсь в ужас. Я – ярость.
Рождество
Я подливаю тисовый настой мужу в похлебку. Он видит, как я что-то размешиваю в его тарелке, но даже не моргнув сует в свой улыбающийся рот полную ложку. Он доверяет мне несмотря на все, что обо мне знает. Он с каждым глотком лишь утверждается в своем тщеславии, и я понимаю, что на самом деле спланировала его смерть еще в тот миг, когда задрала его козлиную маску, когда впервые услышала историю Маргарет, когда познакомилась с его женой. Вот что я вкладываю в движения своей руки.
Он доедает и целует меня, и я вынуждена отстраниться, чтобы его отравленный язык не попал мне в рот.
– Не здесь, – говорю я.
– Ну хоть кусочек, – просит он.
Я подставляю шею, и он кусает. Я не издаю ни звука, когда его зубы больно впиваются в кожу.
– Давай позже, – говорю я.
– Ты меня убиваешь, – жалуется он, но мне не смешно.
Охота на крапивника[7]
Всю ночь, под шумы возни и погони, он стонет за ширмой. Зря я не зажгла благовония.
Рано утром меня будят мальчики в соломенных нарядах и требуют монетку для крапивника. У них отовсюду торчит сухая трава, только подожги – вспыхнут в то же мгновение. Еще спалят весь Килкенни ради одной несчастной птички. Я оставляю мужа и спускаюсь в контору. Базилия сидит у очага, дует на свои маленькие пальчики. Наверное, Петронилла специально оставила ее здесь, а сама куда-то исчезла. Не могу удержаться и усаживаю малышку к себе на колени.
– Мальчики охотятся на крапивника, потому что эта птица предала человека Божьего. Он бежал по полю, капли его крови падали на только что посеянную пшеницу, и вдруг чудесным образом все поле заколосилось, пряча его следы. Но тут из пшеницы с пением вылетел крапивник и показал солдатам, куда ушел преследуемый. Чтобы год закончился, крапивник должен умереть, и эти мальчишки как раз пришли убить птицу.
Базилия слушает, вытаращив глазенки. Иногда мне кажется, что она меня побаивается.
День святых Невинных Младенцев
– Как думаешь, люди меня любят? – спрашивает он.
– Какие люди?
– Я нездоров, а никто меня не навещает. Даже мои дети.
– Мой Уилл к тебе приходит.
– А ты им писала?
– Твоим детям? Да. И не раз.
– Я тут подумал…
– Не напрягайся.
– Я меняю завещание.
– Ты такой милый. Я пошлю за писцом.
Колокола Святого Кеннета звучат глухо и навевают грусть. Я иду через весь город к собору. В каждом доме кто-то молится и плачет – якобы об убитых Иродом младенцах, но на самом деле люди оплакивают собственных детей – и тех, кого уже потеряли, и тех, кого еще предстоит потерять. Мы все живем на этой земле, чтобы защищать их всеми возможными способами.
В соборе я прикладываюсь к витражному лику святой Маргариты. Она – мое предупреждение. Она была дочерью священника-язычника, но после смерти матери ее воспитывала христианка. Когда Маргарита достигла девичества, ее потребовал себе в жены римский наместник, но она отказалась. Она не отреклась от веры ради богатого мужа. Она не научилась тонкому искусству убеждения мужчин в том, что последнее слово за ними, и это ее сгубило. Чтобы избежать своей участи, ей следовало на словах согласиться стать его женой, а потом ускользнуть под покровом ночи, пока он не прибрал ее к рукам. Но в итоге римлянин казнил ее за упрямство. Ей отрубили голову.
Я чувствую, что францисканец стоит прямо за моей спиной. Я оборачиваюсь: мы смотрим друг на друга в упор, оценивая, примериваясь. Его язык то показывается, то прячется, трогая шелушащийся левый уголок рта.
Кого вижу я: перепуганного хулигана, мечтающего стать святым.
Кого видит он: ненасытную ведьму-людоедку.
Наши оценки весьма точны. Мы оба видим опасность.
Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, но они тянутся мучительно долго, как удаление зуба. Я медленно прохожу мимо него, ощерившись в подобии улыбки, и он точно так же скалится мне в ответ.