Петронилла мычит. Ее ноги подкашиваются, но Сара и краснощекая служанка хватают ее за руки. Я чувствую запах жидкости, выплескивающейся у нее между ног, бросаюсь вперед, промочив в ней ступни, и подхватываю выскользнувшего ребенка. Его волосы темны от крови. Его большие черные глаза блестят. Я заглядываю меж пухлых ножек. Это девочка. Она такая крепенькая, хотя совсем новенькая. В отличие от дочери, руки у Петрониллы висят плетьми, а глаза остекленели. Она покинула свое тело – по крайней мере, в данный момент. Я велю Саре лечь рядом, а служанке – давить на грудь Петрониллы, пока на сосках не выступят желтые капли. Я собираю их пальцем и кладу в рот малышке. Петронилла засыпает, Сара сворачивается подле нее, служанка убегает – несомненно, к себе, – а я заворачиваю девочку в зеленый шелковый шарф и уношу.

Я хожу с ней по саду, показываю лилии и розмарин, потом тимьян и, наконец, рябину, усыпанную белыми цветами, но эта крошка, такая милая и легкая, еще ничего не видит; даже когда я целую ее в лоб, она не понимает, что я – не ее мать.

Она требует материнскую грудь, и здесь, у дерева моей мамы, я мечтаю только о том, чтобы не быть такой старой, чтобы я сама могла кормить это дитя.

И пока она плачет, я стою под рябиной и смотрю, как колышутся соцветия на фоне голубого неба, более яркого, чем было еще вчера. Я знаю, что скоро верну малышку матери, которая ее родила, но пока что мы стоим здесь – она кричит, а я улыбаюсь. От ее крика искрит воздух. Ее голос согревает мою кожу, обжигает ее. И я не могу сдержать улыбки. Не могу не ощущать это летнее тепло.