Я смотрю на плачущего дьявола и смеюсь.

Сцена на повозке как будто бы парит над толпой. Дьявол – лучший из актеров, самый занимательный персонаж. Он нравится тем, как восторженно вскидывает руки и яростно потрясает кулаками. Его маска гротескна, но я слышу перешептывания в толпе: говорят, что под этой маской мужчина, ни с кем не сравнимый по красоте. Все кричат, что главный герой, Феофил[4], должен быть проклят – в конце концов, этот дурень по собственной воле продал душу коварному дьяволу. Он сам себя приговорил. Толпа, охваченная великолепием и размахом драмы, ликует, желая увидеть, как он умирает, как он горит. Однако стоящий на высоком помосте Феофил олицетворяет все фантазии и мечты жителей Килкенни – молодость и красоту, богатство и власть. Немногие могут подняться на те же высоты, как тот, кто продал душу. Хотя мне пьеса кажется простоватой. Половина известных мне церковников точно так же продали души дьяволу, а деньгами обеспечили себе право на чистилище. Каждый богач способен спастись. Только бедняки не могут позволить себе потерять Божью благосклонность. Хотя даже я, ростовщик, вижу ошибочность такого подхода. Когда настанет мой смертный час, я не буду давать взяток и без того богатым людям, чтобы попасть в Рай. Я попросту исчезну и с помощью смекалки и туго набитого кошелька постараюсь обеспечить себе конец гораздо лучший, чем мог бы предложить любой из священников или епископов.

Мы поженились в день святого Свитуна – что в целом не удивительно. Свитун был избалованным епископом, останки которого захоронили не там, где он хотел, и поэтому он вызвал дождь, ливший сорок дней, пока его никому не нужные кости не перезахоронили. Я видела, как блестят глаза моего мужа. Ему казалось, что он доконал меня, как когда-то Свитун доконал тех, кто стоял у власти, и полагаю, тут он не ошибся. Он получил желаемое – ту девушку, за которой все время наблюдал, – но вот только я давно не девушка. Мне перевалило за пятьдесят. Я теперь совершенно другое животное. Не трепещущая девственница. Не плачущая дама. Я – бесплодная земля. У меня нет кровотечений. Кровь не идет уже несколько лет. Плоть размягчилась, на мне легко остаются синяки, однако разум стал тверже. Возможно, когда-то из меня и можно было скрутить существо, напоминающее обыкновенную женушку-жену. Теперь же я – свое собственное творение, и менять меня уже поздно.

Зрители вокруг ахают от восторга. Феофил избежал казни на костре. Эти бродячие артисты изменили сценарий. Я смотрю на плачущего дьявола и не могу перестать смеяться. Раздаются громоподобные аплодисменты. Спектакль окончен, но скоро начнется другой. Как и весь город, артисты будут сидеть в осаде, пока шотландцы или не отведут свои лодки от берегов Ирландии, или не возьмут ворота Килкенни. Мы все ждем вестей, а я тем временем не могу выйти на луг. Мое убежище – сад, и в каждый дождливый день я сижу под деревом своей матери.

✣ ✣ ✣

В шестом часу пополудни я иду домой, на постоялый двор. В столовой накрыт стол – большие миски дымящихся булочек и жидкий капустный суп. Постояльцы снуют туда-сюда, некоторые стоят и ругают детвору, требуя сесть на место. Двое взрослых детей моего нового мужа мечутся по комнате. Его старший сын утонул тридцать с лишним лет назад – одной заботой меньше; осталась только замужняя дочь, практически не имеющая значения для человека вроде ле Поэра, и младший, который пытается дожить до сорока лет. Эти двое пьют, шепчутся и тычут пальцами в сторону стен, как будто выбирают, кто какие гобелены заберет после смерти их отца и моей. Я улыбаюсь им. Скоро я уговорю ле Поэра переписать свое имущество на меня и Уилла, и тогда моя улыбка будет такой широкой, что лицо треснет. Я не просила его это сделать и никогда не стану. Он должен сам прийти к нужной мысли с помощью моих подсказок и личного внимания Уилла. Я уже близко. Полагаю, я уже близко.

Сейчас он восседает в большом кресле, в котором до него сидели все мои мужья, но ему оно особенно подходит. Он там словно на своем месте. Каждый раз, когда я бросаю на него первый за день взгляд, меня интригуют ямочка на его подбородке и немного толстоватые губы. Он вечно вытягивает обутые ноги на стол, как бы поджидая, когда их кто-то сдвинет и придется подогнуть их под себя. Он весь такой расслабленный, словно его кости скреплены разболтанными шарнирами, неизменно одет в роскошные меха и тонкотканное белье, и все это не очень подходит к брутальной красоте его лица. Он выглядит как работяга, который еще в шестнадцать лет должен был умереть от зубных болезней, но почему-то дожил до своих шестидесяти.

Он закидывает руки за голову. Я не слышу, но уверена, что он удовлетворенно вздыхает. Уилл стоит рядом, старательно смеется и жестикулирует, подражая своему новому отцу, а тот кивает, внимательно прислушиваясь к каждому слову моего сына. Я медленно иду к ним, по пути останавливаясь сказать пару слов соседям, Уильяму Пейну де Боли и Алисе Фабер, которых обычно избегаю: они простые люди без особых достоинств и регалий, и я им не доверяю – они завистливые сплетники. Однако муж распахнул двери и для них, и для всех местных. За моим столом вечно торчит или какой-нибудь клерк, или жена какого-нибудь бездельника. Ле Поэр любит, чтобы в доме было многолюдно и шумно, пусть даже и в унылой компании. Я смеюсь над рассказом Уильяма Пейна де Боли, хотя на самом деле вполуха слушала его жалобу на мясника. Касаюсь руки Алисы Фабер, улыбаюсь, и она так радостно улыбается мне в ответ, как будто я вручила ей мешок монет. Я быстро ретируюсь, пока кто-нибудь не успел схватить меня за рукав и начать уговаривать вложиться в очередное нелепое предприятие, затеянное одним из них. В комнате стоит и мое кресло – тоже резное, но изготовлено оно гораздо более искусной рукой: детали каждого цветка вырезаны так тонко и точно, что все цветы узнаваемы, будто их сорвали на лугу, а вот кресло мужа сделано так, будто мастер видел растения только на рисунках. И естественно, кресло мужа выполнено по заказу еще моего отца.

– Ты как всегда отлично выглядишь, женушка, – говорит он, небрежно взмахнув рукой. У него полный рот пережеванного хлеба. Он превратил его обратно в тесто.

– Ты тоже хорош, муженек.

Он ухмыляется и с явным самодовольством потирает щеку.

– Я смотрела спектакль…

Он тянется ко мне, хватает за грудь и сжимает.

– Весьма упругая для женщины твоих лет.

Я не могу оттолкнуть его руку. Я не могу поднять глаза на гостей, потому что знаю, какую пощечину отвесит мне эта рука на глазах у всех, здесь и сейчас. Он провоцирует меня. Я теперь научилась понимать это. Конечно, приходится собраться с силами, но я не двигаюсь и не отвечаю.

– Моя упругость – от неизменно хорошего питания. – Я безмятежно смотрю ему прямо в глаза, и он, как я и предполагала, тут же теряет интерес и отпускает меня.

– Расскажу-ка вам историю, – объявляет он на всю столовую.

– О, будь так любезен, – говорит Уилл, бросая на меня жалостливый взгляд. Я отворачиваюсь.

Ле Поэр утирает рот и тихо щелкает зубами, пока слушатели не умолкают. Его сын демонстративно зевает, и тот тяжело на него зыркает. Я заметила, что между ним и его детьми нет особой близости. Я их не виню, но их безрассудство меня радует. Он уже теплее, чем к ним, относится к Уиллу, который обращается с моим мужем как с отцом, о котором всегда мечтал, хотя в свое время говорил, что ле Поэр, по его мнению, слишком переменчив, чтобы мне стоило выходить за него. Однако, мой сын, как и я, хитер и временами несколько бестактен. Он умеет извлечь выгоду из любой ситуации.

Наши гости – смешанная толпа виноторговцев, выходцев из менее зажиточной семьи Галруссин и нескольких развязных церковников, которые живут в одной комнате и последние ночи очень уж шумно друг друга ублажают. Я стараюсь не смотреть соседям в глаза. Что-то нехорошее есть в этом собрании под моей крышей в обычный день. Ничего толкового от нашего общения с простыми людьми не будет, и я уверена, что им от этого вреда больше, чем мне.

– Как вы все наверняка знаете, – говорит мой муж, – наша семья славится своей жестокостью и беззаконием. – Он улыбается и снова ждет тишины, пощелкивая зубами. – Вы все знаете, что случилось с женой Реджинальда Рассела, не так ли? Но от меня вы эту историю еще не слышали.

Будь кто посмелее, поспорил бы с этим утверждением.

– Это было примерно пять лет назад, – продолжает он.

– Шесть, – говорю я.

– Неужели? Моя жена обожает эту историю. Так вот: мой племянник Стивен вбил себе в голову, что ему очень приглянулась жена Рассела – а там есть на что посмотреть. Вот такие длинные каштановые волосы – да, я умею убеждать, она мне все показала. В общем, когда мы со Стивеном и нашими парнями явились в дом Рассела, этот трус сбежал, бросив жену, но она нас встретила – как бы поточнее выразиться – с радостью загнанного оленя. Стивен говорил, что она от него без ума, но она, кажется, даже не узнала моего наглого племянничка. Этот черт солгал, и мне ничего не оставалось, кроме как забрать ее у родственничка. Она бросилась бежать. Ха! Бедняжка решила, что мы ее не догоним. Я первым вскочил на лошадь. Люди Стивена слишком уж любят выпить. Так вот, я взвалил ее на своего коня и отвез – тише, не смейтесь так над женщиной, – в замок Дунгарван. Стивен и его братки гнались за мной, но я хороший наездник. Они не догнали. Он целый день потом – или два, я был занят, не считал – буянил у стен замка, а потом, видимо, заскучал и убрался. Только через шесть дней Рассел пришел за женой. И он не хотел забирать ее, пока я не поклялся на Библии, что не обесчестил ее. Мне все равно к тому моменту хотелось от нее избавиться. Эта женщина не переставала плакать, а все мы знаем, как это докучает, так что я согласился признать, что она весьма доброчестива.

– Тебя вызывали в суд, да? – подсказывает Уилл.

Ле Поэр улыбается моему сыну, скаля плотный ряд потемневших от вина зубов.

– Вызывали. Я давал показания. Рассел не верил, что я ее не трогал, и на его месте я бы посчитал точно так же, но могу сказать, что он смелый человек, раз рискнул спрашивать меня дважды.

– Ты сказал им, что она невинна? – спрашиваю я.

– Я же говорю.

– Пожалел ее.

– Ну конечно.

– То есть, не ради того, чтобы не марать свое имя? – уточняю я.

Он улыбается мне. Ему нравится угроза в моих словах.

– Разве ты не поступила бы так же, красавица моя? Имя имеет вес в нашем мире.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Я бы тоже солгала.

Он смеется и наклоняется к Уиллу, явно бормоча какие-то пакости по мою душу. Я отталкиваю тарелку с супом. Он остыл.

Ее зовут Маргарет. Я ее навсегда запомнила. Ее затаскали по судам. Ей не верили. Высказался каждый из мужчин, которых привлекли к разбирательствам, чтобы решить, непорочна ли она. И вердикт о ее невиновности был вынесен на основании их свидетельств. Да, мой муж ее не тронул, и я не представляю, что, кроме смерти, могло остановить его от этого; но если бы она, крестьянская жена, все-таки прикончила его, богатого человека, ее бы просто повесили.

Она провела с ним шесть дней и ночей. Она знает, сколько в нем ярости, всегда булькающей прямо под поверхностью. В нашу первую брачную ночь он показал себя во всей красе, во всех смыслах. Он сказал, что первая жена сделала из него увечного. Что он только рад ее кончине. Потом он снял с себя всю одежду и встал, раскинув руки, как будто предлагал мне щедрый подарок. Я не сдержалась. Расхохоталась. В его глазах что-то стремительно мелькнуло, и он резко переменился. Его кулак врезался в мою скулу, я упала на пол. Дальше – как в тумане. Он взял меня прямо там, где я валялась, – как служанку какую-нибудь. Это потом уже он плакал, умолял простить, обещал впредь быть помягче. Я хорошо знаю лжецов, потому солгала в ответ. Я заверила его, что отныне он будет делать только то, что я велю. От возбуждения он себе чуть язык не прикусил. Я сказала, что стану его госпожой, и по большей части он с удовольствием выполнял мои приказы – днем в конторе, а ночью в постели. И в целом я держу его под контролем, но он, как сторожевой пес, временами кусается.

Когда он крепко засыпает и храпит, я доставляю себе удовольствие глиняным инструментом. Иногда я думаю, что он заснул, и тут он начинает смеяться, я подскакиваю и спрашиваю, что такого смешного, а он отвечает, что смешная – я, отнимает эту штуку и берет меня сам, но это всяко лучше, потому что я уже готова.

Пользуясь инструментом, я думаю об Адаме и вспоминаю Ричарда. Иногда даже воображаю Роджера, а еще реже – ее, Маргарет, женщину, которую я никогда не видела, но которая, возможно, знает моего мужа не хуже меня.