Поверхность реки становится льдом. Течение замедляется. Воспоминания о солнце сочатся из моей плоти, а ночи все удлиняются. Я погружаю руки в сундук с монетами, жадно пью их яркий блеск, но на ощупь они холодные и скользкие.

Я судорожно цепляюсь за Уилла, пытаюсь вернуть ту легкость, которая связывала нас раньше, но чувствую, что ему все время хочется стряхнуть меня. Он слишком много обо мне знает; моя вина окутывает и его тоже. Мне не удается ничего от него скрыть. Что ж, он хотя бы научился у меня всему, что касается денег. Теперь он так же ловко проводит сделки, как я, и меня гложет зависть. Мне хочется прибрать к рукам все связи, даже связи сына. Я ужасная мать, раз готова красть у собственного ребенка, но что поделаешь.

Женись, советую я Уиллу, жена принесет тебе деньги, но он только смеется и отвечает, что еще не встретил женщину, которой мог бы радоваться всю жизнь.

Мне нечего ответить. Мой сын умнее меня.

✣ ✣ ✣

Над садом летают ласточки, направляясь домой. Ричард медленно идет рядом со мной, время от времени наклоняется и показывает на растения, которые в этом году были хороши, а также отмечает, какие надо вырвать и сжечь. Он стал таким слабым. В прошлую зиму в его грудь ворвался холод, заморозил ее, и она до сих пор не оттаяла. Я советую ему уехать обратно к семье, к своим зеленым-зеленым землям, но он не отвечает – только прижимается губами к моим губам, словно это я вдыхаю в него жизнь, и мне все-таки хочется, чтобы он остался со мной.

– Идем, – приглашаю я, беру его за руку и веду в спальню. – Я замечала, – говорю ему, – что ты часто рассматриваешь мой запертый сундук у кровати.

– Да. – Его голос звучит так мягко.

– Смотри. – Я отпираю замок, и он, не дожидаясь разрешения, лезет в сундук и вытаскивает оттуда сверток алого шелка.

– Я тебе шляпу из него сошью, – говорю я.

Он качает головой, улыбается, поглаживает ткань. В его глазах плещется веселая нежность. Они теперь все чаще говорят за него.

– Ты скажешь, что это не твой цвет, но он тебе очень идет. У тебя царственные черты.

Он гладит меня по руке, не отрывая взгляда от сундука, снова качает головой.

– Достань еще что-нибудь, – предлагаю я.

Он вытаскивает маленький зашитый мешочек и подносит к носу.

– Лаванда, – говорит он.

– Да, – отвечаю я.

– А еще?

– А еще там обрезки маминых волос и ногтей. Посмертные. Я их сохранила. Мне так спокойнее – когда ее часть со мной.

Я наклоняюсь к сундуку, трогаю вещи.

Он задерживает взгляд на моем лице.

– Мама прекрасно разбиралась в травах. Гораздо лучше меня. Я-то целыми днями училась отцовскому ремеслу. Теперь жалею, что не ее. Она, как мне кажется, была на тебя похожа. Тихая, вдумчивая. В детстве я не умела ценить эти качества.

Он держит меня за руку, не давая пошевелиться. Я не могу смотреть ему в глаза. Роюсь в сундуке. Ричард все знает. Я никогда ничего ему не рассказывала, но он нутром чует худшее из моего детства. Он знает, что, когда Уилл был маленьким, я ни разу не оставляла его наедине со взрослыми мужчинами. Он знает, что я редко вспоминаю отца, хотя в Килкенни его до сих пор любят и со мной часто пытаются поговорить о нем, но я всегда перевожу разговор на удобную мне тему.

– Вот это, – говорю я, – отвар наперстянки. Помогает от простуды и лихорадки. Вот тут – настойка из листьев тиса, она приводит к очень, очень медленной смерти. Странно, кстати, – само дерево живет тысячи лет. Это – любовный чай. А этой веточкой плюща можно размешать напиток, и она ослабит действие яда.

Он выпрямляется и ложится на кровать.

– Я запомню твои объяснения, – улыбается он. Такой бледный. Я его измучила. Стараюсь не плакать, но слезы текут сами собой.