– Хорошо, что я вас нашел, – говорит де Валль.

Я стою в саду, склонившись, под дождем, и срезаю ножницами веточки лаванды. Цветы распустились прямо под разросшимися ветвями ивовой изгороди. Черемша, лук и капуста теснят друг друга. Клумбы поросли щавелем и мятой, повсюду – россыпь маргариток, на которые слетаются пчелы и стрекозы.

Я заснула прямо за рабочим столом, а проснувшись, дрожала от холода, так что вышла в сад прогуляться. Адам раньше бродил в моих мыслях, тихо плача, он уже был не тем мужчиной, которого я обожала, но недосягаемой тенью; теперь же, спустя год, все только ухудшилось. Он перестал являться моему воображению с хоть какой-нибудь ясностью, и мне остается лишь искать его запах, вспоминать, как изгибались в улыбке его губы, но я ничего не чую, ничего не вижу. Адам – это сила и основа моего бытия. Он глубоко внутри меня, и это навсегда. Избавить от него свою душу – значит, убить эту душу, но он угасает, а с ним угасаю и я.

Мы стоим у кромки воды, я и де Валль. Льет ливень. Ни один слуга не рискнет выйти в сад, но вполне может осмелиться подсмотреть у двери. Я превращаюсь в эхо. Мне так хочется уложить голову ему на плечо, закрыть глаза и успокоиться. Я тоскую по тому, чего не могу получить.

И по Уиллу тоже тоскую. Постепенно между нами накапливается горечь. После смерти Адама мы постоянно на взводе. Я знаю, что он винит меня – так же, как я виню его за то, что он открыл моему любимому правду о первом супруге. Даже когда он рядом, нас разделяет расстояние. Говорить нам удается только о бессмысленных вещах: дорогах, дожде, новом епископе. Мы никогда не обсуждаем наши страхи.

Рядом со мной теперь совсем другой человек, и он не знает меня. Тем не менее, он вкусил самой мрачной, самой печальной части меня, и остался. Однако я все же нечто большее, чем утрата Адама или то, чем я была до его ухода. За этот год де Валль часто навещал меня, когда приезжал по делам – и, полагаю, в свое удовольствие. Он привозит мне странные подарки: черенки из собственного сада, поэтические и астрономические рукописи, которые, как ему кажется, могут меня заинтересовать. Он вообще редкая птица. Другие таскают мне драгоценности и ткани, приводят лошадей. А он приносит горшочек мяты и простую гравюру со стихами об английских лесах.

– Позвольте? – Протягивает он руку.

Я киваю, и его пальцы легко касаются моей спины, он приобнимает меня, и я чувствую себя невинной и благословенной.

Временами он кажется таким же, как все остальные. Его привлекают мои лица: и лицо «приди ко мне», и лицо «люби меня», и лицо «хочу тебя», и лицо «я богата», и лицо «я такая дурочка», и мое смеющееся лицо, и мое шутливое лицо, и мое крайнее отчаяние. И все же он глядит на меня с такой добротой. Он никогда ни о чем не просит, только любуется растениями и указывает на утят, плывущих по реке за матерью.

Он некрасив. У него красные пятна на коже, вокруг рта – морщинки от улыбки. Он весь – морщинка. Он сморщился за полвека. Я знаю, что ангелы придут за ним. Они уже получили сообщение и поднялись в воздух.

Я ежедневно напоминаю себе, что теперь и Уиллу пора жениться. Он должен найти богатство в объятиях другой. Должен продолжать род. Но его дети будут носить не мое имя. Они станут Аутлоу.

Де Валль – тоже хорошее имя, но не мое.

Де Валль приглашает меня на прогулку; мы возьмем слуг и уедем из города гулять по лугу.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Почему бы и нет?