Дверь нашей спальни полуоткрыта. На приставном столике в солнечных лучах одиноко стоит чаша с лилиями. Срываю с головы шелковый платок. Я надела его для Адама, но за весь день мы так и не увиделись. Он редко бывает нужен мне в течение дня, но как раз сегодня – просто необходим. Мне так хочется прогуляться по саду – или нет, по лугу – и рассказать ему о своем детстве, к которому так редко обращаюсь даже мысленно, и когда я все скажу, когда все слова вырвутся наружу, мы побежим с ним в лес. Мы будем обниматься, обнажившись, среди золотой и багряной листвы. Мы будем отдыхать в объятиях друг друга, мирно и тихо, став единым целым.

Наверняка он скоро придет. Я отправила двоих слуг искать его. Я жду, едва дыша. Потом оборачиваюсь и замечаю, что в спальне я не одна. На ковре стоит и шипит кот. У него массивная, слишком большая для такого мускулистого тела, голова, а нижняя губа распухла после драки. Я топаю по полу, но кот не убегает. Он ищет то ли рыбью голову, то ли разгоряченную самку, в которую сможет воткнуть свой колючий шип. Я запрыгиваю на кровать. На мне только нижняя рубаха, и ноги голые. Одна кошачья царапина может загноиться, воспалиться и убить меня. Нельзя рисковать и приближаться к его когтям. Этот кот не стоит моей жизни.

Он медленно обходит всю комнату, принюхивается и забирается под кровать. Что-то ищет. Все дело в моем кровотечении. Его привел сюда мой запах, похожий на тот, который появляется, если потереть монету о монету.

Я жду, когда он снова покажется и уйдет отсюда. Так долго жду, что ноги начинают болеть. Я не осмеливаюсь позвать слугу, потому что на зов может заглянуть кто-то из постояльцев и увидеть меня раздетой. Я не шевелюсь, надеясь, что не понравлюсь коту, что он отправится искать более мясистую жертву. Он выскальзывает из-под кровати, но не выходит из комнаты, а снова принимается расхаживать туда-сюда. Такой мускулистый кот, такой сверкающий огненный мех. Туда-обратно, туда-обратно – он ходит и ходит, даже не останавливаясь, чтобы зализать раны. Я встала на четвереньки, изготовилась. Буду драться, если придется. Кот приближается к кровати. Мой рот переполняется слюной, я плюю в кота. Слюна попадает прямо в широкую морду, он отскакивает и выбегает из спальни.

Я радостно вскрикиваю и захлопываю дверь, потом бросаюсь к деревянному сундуку и вынимаю одежду на завтра – проветрить. Сосредоточиваюсь, чтобы руки не дрожали, вдумчиво расправляю ткани. Лен. Шелк. Шерсть. Смеюсь. Господи, кот. Просто кот – но сердце до сих пор выскакивает из груди. Складываю все рубахи и туники и убираю их обратно в сундук.

✣ ✣ ✣

Я всю ночь не спала, прохаживаясь по освещенной лампами спальне. В груди все занемело, зато ноги полны энергии. Им бы куда-то бежать, но я сдерживаюсь. Адам сидит с непокрытой головой и тычет пальцем в плавающие в чаше лилии. Он поворачивается ко мне – кулак сжат, в глазах стоят слезы, и до меня внезапно доходит. Он знает, что я делала в сумраке этой комнаты. Возможно, он понял это за все прошлые ночи – по моим острым ногтям и зубам. Возможно, поэтому он сделал мне больно. Хотя нет, вряд ли он все понял раньше. Видимо, кто-то ему сказал.

Он убирает руку от чаши, с пальцев капает. Ночи напролет он пил с Уиллом. По вечерам я присоединялась к ним, но они потом уходили в таверну или на петушиные бои. Я же предпочитала спать. Мне не хотелось порочить свою репутацию, составляя им компанию. Однако Уилл бы ни за что не разболтал мою тайну – разве что ради отцовской любви.

Я слышу звон, но для колоколов еще слишком рано. Вот бы я могла добежать до собора, заставить звонарей отменить уже прозвучавший набат, вернуть нас во вчерашний день. Я то ли улыбаюсь ему, то ли ухмыляюсь. Он такой рыжий, прямо красный. Красные волосы, красный рот, красное сердце. Мне так хочется взять его сердце, прежнее, вчерашнее сердце, вырезать его и навсегда спрятать в сундук у изножья кровати, чтобы сохранить нас навеки такими, как мы были: его – в блаженном неведении, себя – женой, которая почти приручила мужа.

Я шагаю к нему, но он отталкивает меня, наклоняется над сундуком и вытаскивает оттуда тунику за туникой, швыряя их за спину, словно потрошит тушу. Я, спотыкаясь, подхожу к нему, заталкиваю туники обратно, но он продолжает выбрасывать их – желтые, красные, синие.

– Ха! – вскрикивает он и бросается вперед.

Его кулак сжат, я прыгаю, пытаясь дотянуться и разжать его пальцы.

– Это мамино.

Он толкает меня на пол. Дверь содрогается. На постоялом дворе тишь, но ведь сейчас ночь. По ночам всегда тихо.

– Это я пила! – кричу я.

Оказывается, я гонюсь за ним. Оказывается, мы стоим наверху лестницы и деремся, а потом оказывается, что я больше не дерусь. Я стою там одна, не двигаюсь, и в моей руке зажат мамин пузырек с ядом.

Он тоже не двигается. Лежит у подножья лестницы, раскинув руки ладонями вверх. Рот открыт. Пятна на небесно-голубой тунике. Уже рассвело. Рассмотреть его я могу лишь потому, что дверь на улицу открыта настежь, и я не знаю – то ли он ее не закрыл, когда вернулся, то ли только что зашел слуга или заблудившийся гость. Я прислушиваюсь к шагам и голосам, но не слышу ничего, кроме собственного дыхания.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Перешагиваю через него и выхожу на улицу, оставляя дверь открытой.

Когда-то крапива росла в Райском саду и была прекрасным цветком. Но после того, как Ева совратила Адама, под зеленые листья крапивы спрятался змей, и она стала жалить всех, кто к ней прикасался.

– С вами все в порядке? – В пустом дверном проеме разрушенной церкви стоит де Валль, натягивая на голову капюшон из некрашеной шерсти, чтобы укрыться от дождя, тихо моросящего сквозь отсутствующую крышу.

– Нынче не май, – отвечаю я, снова глядя на жгучие листья. – Собирать крапиву уже поздно. Дьявол идет за ней, чтобы сплести себе тунику.

– Кровь, – говорит он, указывая на мои ноги. Я все еще обута в домашние туфли – мягкие, подбитые кроличьим мехом. В них впиталась кровь Адама.

Адам. Я потеряла его кожу, соленый вкус его плеч, ежедневное колючее прикосновение его бороды к своей шее, морщинки, обрамляющие его глаза, когда он смеялся. Я потеряла плотское наслаждение. Я потеряла смех – и его, и свой. Я больше никогда не услышу его задорных поддевок, его громогласных требований подать хлеба, вина или меня. Потерян кураж наших сражений. Потерян тот, кому я могла сказать, что Бог, о котором мы слышим в церкви, был создан специально, чтобы пополнять кошели алчных людей. Никто иной бы не посмеялся над таким святотатством. Никто иной не знает, что все, ради чего стоит жить, незаконно.

– Я не успела взять его за руку, – сказала я. – А ведь хотела. Правда хотела.

Де Валль подходит ко мне вплотную. Касается моего лба холодными пальцами.

– Вы не по погоде теплая, – сообщает он.

– Нарвите крапивы, – прошу я. – Произнесите мое имя, и я исцелюсь.

– Я отведу вас домой, если позволите.

Я тянусь к крапиве, обхватываю листики ладонью. Жар прокатывается по руке и проникает прямо в голову.

– Я не знаю, что случилось, – говорю я.

– Мне сказали, что он упал. Уже весь город знает. Мои слуги сообщили, что видели, как вы в горе выбежали на улицу, но никто не смог вас найти. Я подумал, что вы могли уйти сюда, за стены, где зеленее. Я и сам люблю это место. Уединяюсь в этой церкви. Мне кажется, Бог тут – самый настоящий.

Я стою на надгробном камне. Именно у надгробий и в местах упокоения мертвых растет крапива. В заброшенных, необитаемых местах. Крапива – это призраки.

– Это не ваша кровь, – говорит он.

– Она вся моя. Вся его кровь – моя.

Я не собиралась толкать его. Виновато мое кровотечение. Оно завладело моими руками, наполнило их яростью и придало твердости, а еще было темно. Он просто упал. Меня убили каменные плиты у подножья лестницы. То есть, не меня. Его. Там было столько крови. Я никогда не видела столько крови.

Мне хочется отдохнуть, прижаться головой к мягкому шерстяному капюшону де Валля и погрузиться в другую жизнь, но нет. Я собираю крапивный букет, прижимаю его к груди, он щекочет и жалит мне лицо. Я собираюсь вернуться на постоялый двор, где на обеденном столе будет лежать готовый к трапезе гусь, а на моем рабочем – моя любовь.

– Я пойду с вами, – говорит де Валль.

У меня нет сил оттолкнуть его. Я не хочу отталкивать его.