Пусть даже я тянулась бы к небу, пыталась бы достичь рая, этот город все равно крепко держит меня в своей грязи. Я стою перед прекрасным домом в Каллане. Я покинула свою закопченную контору. Весь день я скакала верхом, а за мной бешено неслись на лошадях двое вооруженных слуг. Теперь от меня несет навозом и конским потом. Я тянусь к сумке на поясе, достаю флакончик с духами, капаю пару капель на лоб и втираю в зубы. По языку растекается пыльно-фруктовый привкус. Я пришла за Адамом. Моя в нем потребность на вкус как порок и отчаяние. В страхе я прохожу через незапертую дверь, поднимаюсь по лестнице и вступаю в лучшую из комнат. В страхе я обнаруживаю его сидящим на краю кровати, он как раз надевает шерстяную тунику. Он смотрит на меня в изумлении, открыв рот. Сперва он не двигается, а через миг буквально подскакивает, раскинув руки, а потом обнимает, окружив запахом пота и сандалового дерева.

– Ты вдовец, – говорю я.

– Да ты что? – Его волосы всклокочены, как собачья шерсть. Он смеется, прижимаясь носом к моему лбу.

– Я к тебе весь день ехала, – сообщаю я.

Одеяло на его кровати шевелится, словно одержимое привидением, оттуда выглядывает белобрысая женская голова. Девица трет глаза.

– Служанка, значит, – говорю я.

Он кивает, ухмыляется:

– Кителер, ты вытащила мужчину из постели.

– Жду тебя внизу.

✣ ✣ ✣

Стены зала увешаны гобеленами. Самый большой, вышитый на льняном полотне, изображает цветущий летний сад. Видимо, это ее работа. Даметты. Бледные нити скоро выгорят до белизны, и цветы на расстоянии станут почти неотличимы один от другого. Я выхожу во двор, велю слуге принести мне вина. Возвратившись, греюсь у большого камина в центре зала. На всех скамьях лежат цветные подушки. Должно быть, он сам их выбирал, потому что его покойная жена вряд ли обладала тонким вкусом.

В комнату входит девушка лет пятнадцати, ее руки сурово скрещены на груди, а бледные губы сжаты в тонкую линию. Как будто вместо рта – шрам. Ее лоб, как и у матери, высокий и розовый после выщипывания волос. По заветам моды, бровей у нее тоже нет. Я пока не озаботилась подобными ухищрениями. Брови у меня и так всю жизнь бледные, и за свои сорок лет я уже насмотрелась на разные модные веяния, чтобы понять, что переделка внешности того не стоит – через несколько лет волосы, возможно, придется отращивать заново, но они могут попросту перестать расти.

– Сожалею о кончине вашей матери, – говорю я.

– Правда? – Кожа вокруг ее глаз опухла и посерела.

– Нет, – отвечаю я. – Вероятно, особого сожаления я не испытываю. Видите ли, мы с ней не были знакомы, но я думаю, что для вас и ваших сестер это тяжелая утрата. Вот об этом я действительно сожалею.

– Это утрата и для отца!

– Несомненно.

– Она была такой, какой и должна быть жена и мать.

– Это какой же?

– Бескорыстной и богобоязненной, – говорит она с чрезмерным для ее возраста напором взрослого человека, причем мужчины. Мне даже нравится эта ее уверенность.

– Вы такая же, полагаю, – отвечаю я.

Она качает головой:

– Нет. Нет, я не такая. Вечно злюсь на мужа. Я не такая, какой бы следовало быть.

– По крайней мере, вы честны, – говорю я. – Однако, если вы всегда будете настолько открыты, люди могут воспользоваться этим. Скажите, все ваши сестры уже замужем?

Она хмурится, взгляд блуждает по моему лицу, прикидывая, насколько я опасна. Я представляю угрозу для всех молодых женщин – как богатая вдова. Я лучше любой девушки.

– Младшая – нет, – отвечает она. – Ей всего двенадцать.

Рядом с ней вдруг появляется Адам, похлопывает ее по руке, но она отталкивает его.

– Ты уже знакома с Алисой Кителер, – говорит он.

– Не говори глупостей, папа, – отвечает она. – Ее фамилия – Аутлоу.

Она выходит из комнаты, но мне кажется, что не дальше коридора.

– Итак? – Он с улыбкой склоняет голову набок.

– Может, поженимся? – спрашиваю я.

Он хохочет:

– Господь всемогущий, ты прекрасна.

Я подхожу к самому большому гобелену, подцепляю нитку, торчащую из вышитого синего василька, символа красоты, эмблемы печали. Я тяну за эту нить, пока на ткани не остаются лишь дырочки от иглы, и комкаю ее в кулаке. Оборачиваюсь – и вижу, что он стоит на коленях.

– Не смей говорить со мной словами других мужчин, – велю я.

– А они ведь так и поступают, да? – отзывается он. – Умоляют, унижаются, выпрашивают и плачут. – Он встает на ноги. – Я же буду требовать. Ты станешь моей женой.

– Я все это уже проходила, – говорю я. – Тебе придется постараться.

Он раскатисто смеется, снова падает на колени и медленно заваливается навзничь прямо на пол. Он смотрит на меня, голубые глаза блестят, а я запираю дверь.

Я встаю над ним, сбрасываю туфлю и ставлю ногу ему на грудь. Он медленно касается голой кожи, и тут в дверь кто-то скребется. Он вскакивает и распахивает ее.

– Что? – рычит он.

Но за дверью никого. Просто служанка принесла вино; он выхватывает его и захлопывает дверь у нее перед носом. Потом, сияя, поворачивается ко мне.

– Должен признаться, этим утром я основательно утомился, – сообщает он. – Я могу доставить удовольствие тебе, но себе пока нет.

Я закладываю руки за спину, выпячиваю грудь.

– У нас на это есть вся жизнь.

Он подскакивает, хватает меня за предплечья.

– Моя ослепительная женщина.

Мое сердце колотится о ребра. Он поднимает мои руки к своей шее. Должно быть, чувствует, как я дрожу. Теперь я в его власти, но все равно говорю:

– Ты будешь делать то, что я скажу.

– С удовольствием.