Я одна. Уилл покинул меня. Переехал в старый дом своего отца. Все эти годы я только и мечтала, чтобы он вырос целым и невредимым, а теперь он вырвался на свободу, и больше всего на свете я хочу вернуть его, превратить обратно в маленького мальчика, но мы оба уже повзрослели. Он вступил в свою собственную жизнь.

Стою в коридоре постоялого двора и понимаю, что все здесь меня переживет – эта лестница, каждый табурет и ночной горшок, даже этот пыльный воздух; но там, за дверью столовой, маняще и тепло сияет свет. Я буду наполнять это место жизнью до самого конца.

Шумный прием в самом разгаре; я наблюдаю за женой Адама ле Бланда. Она бледна и простовата, но миловидна. У нее розовый лоб, на котором по последней моде высоко выщипаны волосы. Лицо утопает в тщательно накрахмаленном чепце. Никогда бы не подумала, что такая миниатюрная и хрупкая женщина может родить такое количество детей – и уже снова округлиться в ожидании следующего. У нее множество обличий: вот она нежная супруга, которая поглаживает мужа по руке и подает ему кубок с вином; вот она заботливая мать, которая ведет дочерей возрастом от двенадцати до примерно восемнадцати лет по зале, чтобы неженатые мужчины могли ими полюбоваться; вот она веселая путешественница, которая любезно кивает, болтая с женами купцов; вот она доверчивая любовница, которая уходит с приема пораньше, оставляя мужа одного, без надзора.

Тут его взгляд наконец останавливается на мне, и мы оба улыбаемся. Улыбаемся. Улыбаемся, потому что знаем, что вожделеем друг друга, но также знаем, что это непозволительно, и от того расплываемся в широчайших улыбках до боли в щеках. Наверняка половина присутствующих заметила этот накал между нами, но мне все равно. Я выпила слишком много вина. Я жажду подобраться к нему поближе, уволочь из залы и там, в тени коридора, где гости нас не видят, но находятся достаточно близко, чтобы я трепетала от страха быть застуканной, прижаться губами к его груди.

– Я вынужден вас покинуть, – раздается у меня за спиной. Я оборачиваюсь – за мной стоит де Валль. Милый, нежный де Валль. – Спасибо за прекрасный вечер. – Его руки судорожно сжимают перчатки, глаза опущены.

– Не задержитесь ли еще ненадолго? – спрашиваю я. – Мне так и не удалось поговорить с вами.

Он смотрит на меня, как будто изучая, и я, кажется, краснею – а может, в комнате просто слишком жарко.

– Здесь хватает людей и поважнее меня, занимайтесь ими. Желаю вам доброй ночи.

Он отводит руку, кланяется и уходит. Взгляд его серых глаз печален, и, когда он скрывается из виду, я остаюсь одна посреди столовой, с пустотой в груди.

– Жена де Валля умерла три года назад. – Уилл дерзко ухмыляется. – Только подумай о его богатстве, землях. Титул, опять же.

– Он тихоня.

– И вовсе не похож на отца.

– Я не выдержу тихоню.

– Де Валль не тихоня. Он…

– Ты слышал, как пел Адам ле Бланд? Такой сильный и звучный голос.

– Да, он такой. Идем-ка со мной.

– Нет. – Я оглядываю комнату, но Адама не нахожу. Он ушел без единого слова и даже взгляда.

– Я не нужна тебе, правда? – спрашиваю я.

– Еще как нужна, – отвечает он.

Уилл берет меня под руку и ведет сквозь редеющую толпу, прочь из залы и вверх по лестнице.

Я как будто успеваю только моргнуть, как мы оказываемся в моей спальне. Он откидывает одеяла, снимает с меня туфли и укладывает в постель. В полумраке я смотрю на своего мальчика, который уже и не мальчик вовсе. Он целует меня в лоб и тихо выходит из комнаты, оставляя наедине с тяжестью невыплаканных слез.

✣ ✣ ✣

Адам ле Бланд стоит достаточно далеко от стола, за которым я сижу, так что мне удается рассмотреть его целиком: густую рыжую бороду, улыбку, округлые мышцы ног под фиолетовой туникой. В этой его редкой неподвижности я вижу хорошее расположение духа, кураж, все это буквально вибрирует у него под кожей, готовясь выплеснуться в любой момент – что и происходит: он вбегает в контору, оставив дверь нараспашку.

Я фыркаю, как будто слегка заскучала, а он с ухмылкой осматривает комнату. У меня голова раскалывается после вчерашних возлияний, но спала я долго и без сновидений. Какое же это облегчение – освободиться от всех образов и чувств, погрузиться в ничто, пусть даже ненадолго. А сейчас я смотрю на него, и он, такой материальный, такой сильный, спешит сюда наполнить меня. На его губах темные пятна от вина. Он трет щеку ладонью, будто смущаясь. Рассматривает гобелен и рысь на нем – с желтыми глазами, с окровавленной мордой. Без единого слова он делает шаг назад, как бы собираясь уйти, и вот я уже бегу к двери, опережая его, захлопываю и прижимаюсь к ней спиной.

Он близко, так близко, он опускается на колени, его рука проскальзывает под подол моей туники. Он очень уж поспешно стаскивает с меня туфлю, берет ногу обеими руками. Его кожа на моей коже, он гладит большим пальцем мою пятку, указательным проводит линию от лодыжки вниз, вниз к мизинцу. Потом его пальцы медленно поднимаются вверх по моей икре. Рука добирается до колена, мягко обводит его, нежно поглаживает с внутренней стороны. У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы отпускают и поднимаются выше. Я обхватываю его плечи и сползаю куда-то вниз, вся мокрая, но тут кто-то стучит в дверь, и он убирает руку. Он встает, чуть отодвигая меня в сторону, потом открывает дверь, и на меня обрушивается гомон женских голосов.

Он выходит в коридор, я безуспешно вожусь с туфлей, потом оставляю ее и бросаюсь наружу, к галдящим девушкам. Следую за ними на улицу. В запряженную повозку забирается целая стайка сестер в ярких накидках. Адам усаживается рядом со своей бледной женой и, улыбаясь, машет мне. Я вижу, как он обнимает ее за плечи, гладит выпирающий живот и что-то шепчет ей на ухо. Она смеется. Меня она не видит, зато я вижу, как их повозка уезжает вниз по улице.