Мой муж мертв, а меня одолевает мощное чувство предательства.

Руки безвольно висят. Оказывается, в каждом пальце дремлет такая сила, которая может заставить замолчать взрослого мужчину. Я смотрю на них, тонкие, в чернильных пятнах, понимаю, что это мои пальцы, но все равно удивляюсь. Я должна ощущать груз вины. Я должна чувствовать слезы ангелов, падающие на мое лицо, но я не чувствую ничего, кроме облегчения.

Рядом Уилл, его рука тяжело покоится на моем плече, а подбородок упирается мне в макушку. Мы стоим спиной к саду, но запахи долетают до нас. Первые розы распускаются на ветру. Травы прорываются сквозь тропинки. Сад, оскорбительно живой, стоит напоминанием: он мертв. Мы смотрим на постоялый двор, над трубами которого вьется дым. Пару секунд мы отдаем ему честь, только мы.

– Я бы поступил так же, – произносит Уилл.

– Роджеру не говори.

Его смех звучит холодно и резко. Он тоже видел, как его дядя плакал на похоронах на глазах у всего Килкенни. Роджер не мог бы даже вообразить мой поступок. Никакие сплетники его не убедили бы. Он поверил бы только нашему личному признанию.

Я обнимаю Уилла, стискиваю. Теперь он мужчина, но все равно он мой. Он всегда целиком и полностью был моим. Я глубоко вдыхаю и смеюсь.