Она рождается в боли и огне, помещенная между половинками болванки, и к жизни ее вызывает удар молота. На ее лице – лик короля. Чеканщик оправляет ее, пока она не станет круглой – или настолько близкой к круглой, насколько способна ее сделать нечувствительная от пива рука. Удовлетворенный, он швыряет ее, еще теплую, в мешок, где она скользит и съезжает по куче своих братьев и сестер, а затем неподвижно, словно заснув, замирает.

Спустя многие дни мешок вместе с другими мешками забрасывают в сундук и грузят на крытую повозку. Лошадь идет по ухабистым дорогам, и монета, ликуя, подпрыгивает и звякает вместе с остальными. Наконец-то она куда-то движется. Наконец-то с ней что-то произойдет. Она знает, что ее ждет величие. Она подслушала, что их везут в казну короля. Короля! Она заплатит за его войну, но он сам, может быть, сунет руку именно в этот мешок и вытащит именно ее, выбрав из остальных. И может быть – всего лишь может быть! – он станет носить ее в нагрудном кармане, где она будет слушать все разговоры при дворе, а когда королю понадобится наставление, он достанет ее и потрет кончиками пальцев. И вскоре она станет ему путеводной звездой во всем.

Но ее фантазии прерывают крики, и какая-то темная жидкость заливает ее мешок. Это люди, положившиеся на волю случая бедняки, они не обладают силой и мудростью ее короля, и они крадут ее. Она в ярости глядит на них, но не может остановить, однако она уверена: король отомстит. Нужно только подождать.

В портовом городе ее меняют на стакан вина – итальянского, как заверяет хозяин таверны. Здесь она видит разнообразных мужчин, но ни один из них не так сладкоречив и мудр, как ее король. Один даже плюет на нее, чтобы она заблестела. Другой трет ее о такую часть своего тела, к которой она хотела бы никогда не прикасаться. Третий кусает ее, уверенный, что она фальшивая. Она-то!

Она переходит из одних грязных рук в другие. Какой-то мальчишка закалывает друга и вынимает ее из еще теплых пальцев, чтобы накормить умирающую сестру, но неизвестный старик вырывает ее из рук мальчика и удирает. Монета истерлась от постоянного и небрежного обращения. Никто о ней не заботился. Никто не носил ее у сердца. Ее так часто трогали незнакомые люди, мечтавшие об удаче, что лик короля на ее лице уже едва различим.

Как-то в морозный день крестьянин отнес ее в мастерскую, и вот на ней снова красуются королевские черты. Она осмеливается надеяться. Ее желания стали скромнее. Ей всего лишь хочется другой жизни, простой и легкой, где ее почти не пользуют; но крестьянин отдает ее торговцу шерстью, и ее охватывает знакомый мучительный ужас, и потом торговец шерстью обменивает ее, а также многих таких же, как она, на кошель венецианских дукатов. Человек, который теперь держит ее в руках, – рыцарь-тамплиер, девственник, банкир. Она ни на что больше не надеется. Она знает, что он будет таким же, как и все остальные, но какое-то время даже симпатизирует ему. Он хотя бы дает ей передышку. Он запирает ее в сундуке под полом. Он записывает ее ценность на бумаге, векселе, который, как ей известно, должен переходить из рук в руки по всей Европе – возможно даже попадая к королям и королевам, – но ее саму никто не трогает, не держит в мошне на поясе, доставая в моменты острой нужды. Нет, вместо этого она лежит в заключении, в темноте, лишенная теплых прикосновений, потому что она сама, по своей металлической сути, слишком ценна, чтобы выпустить ее в мир. Она сводит мужчин с ума. Она превращает детей в убийц. Она разрывает в клочья семьи. И все же она ждет освобождения, потому что обязательно переживет этих существ из плоти и крови, которые ее создали. Она терпелива. Сейчас она полна ярости, и однажды она обрушит эту ярость на своих хрупких создателей.