Медитируйте. Не откладывайте на потом, иначе будете позже сожалеть об этом.

Тильда думала, что ее ждет спокойный отдых в горах. Она не рассчитывала на занятия йогой или отдых в спа, но предполагала, что практика начнется с коротких медитаций. Вместо этого она с самого начала проводила на подушке целые часы. Первые несколько дней выдались очень долгими. И тяжелыми.

В других обстоятельствах – например, окажись она здесь на выходных с подружками и вином, – это место стало бы пределом всех мечтаний. Ретрит занимал шестнадцать гектаров нетронутого бушленда[19] с прекрасным видом на долину вокруг. В самом центре территории стоял большой зал для медитаций, в котором участники проводили по много часов, женщины на одной половине, мужчины – на другой. Вокруг располагались небольшие пагоды для медитаций, столовая и жилые помещения – от одиночных домиков до общежитий. Тильду поселили в пустую комнату с двумя металлическими койками. Ее соседка, женщина довольно сурового вида, в ответ на приветствие Тильды лишь опустила глаза и прижала палец к губам, недвусмысленно намекая: заткнись! В этом ретрите не разговаривают. И не смотрят в глаза. Надо соблюдать правила.

Правил было полным-полно. Тильде заранее прислали полный список и заставили подписаться под обещанием их соблюдать. В ближайшие десять дней ей запрещалось убивать живых существ, воровать, заниматься любыми видами сексуальной активности, лгать и употреблять дурманящие вещества. Всего через несколько часов пребывания здесь ей хотелось нарушить все эти правила.

Одно она уже нарушила. Соврала женщине за столом, что у нее нет с собой мобильного, хотя на самом деле, закончив разговор с Сельмой, она выключила его, чтобы сохранить заряд, и спрятала в сумке. Плевать на правила. У нее есть дети, телефон может понадобиться в чрезвычайной ситуации. Или для того, чтобы позвонить Лейт, когда у нее неизбежно поедет крыша. Ее психика подвергалась здесь суровому испытанию.

Тильда быстро привыкла к распорядку дня, но сопротивлялась каждой его минуте. В четыре часа утра по жилым помещениям прошла женщина с колокольчиком, звон которого объявлял начало первой медитации. Тильда лежала в постели, визуализируя, что бы ей хотелось сделать с этой женщиной и ее колокольчиком, пока ее соседка не оделась и не вышла за дверь.

На берегу пик зимы уже миновал, но здесь, в горах, по-прежнему царил страшный холод. Ни одного обогревателя не наблюдалось. Тильда вытащила себя из спального мешка, оделась и побрела в общий душ, чтобы умыться и почистить зубы. Затем она неохотно направилась в сторону зала для медитаций и присоединилась к длинной очереди женщин, напоминавшей какую-нибудь сцену из «Рассказа служанки». Внутри она нашла свободную подушку и провела следующие пару часов в компании Пенелопы.

В шесть тридцать все отправились на завтрак, а следующая медитация длилась с восьми до одиннадцати, когда пришло время обеда. Это были единственные полноценные трапезы. В перерыве те участники, которым процесс давался тяжело, могли поговорить с одним из двух наставников. В противном случае они шли на следующую медитацию до пяти, когда участникам, приехавшим в первый раз, раздавали на ужин немного фруктов, а потом продолжали медитировать. В семь на большой экран выводили видео.

На старой записи основатель организации, Гоенка, рассказывал про то, как важно избегать привязанностей. Во время показа Тильда окинула взглядом присутствующих, которые смотрели на экран не отрываясь, кивали в ответ на мудрые слова Гоенки и смеялись его шуткам. Ей казалось, будто она наблюдает за жителями тоталитарного государства где-то в пятидесятых во время просмотра пропагандистского фильма. После вечернего кинопоказа все снова садились медитировать вплоть до отбоя.

И так каждый день.

Разум Тильды напоминал детские качели в свободном полете. Каждый день она справлялась как могла. Бродила туда-сюда по тропинкам среди кустов, пока ноги не начинали болеть. Мучаясь от безделья, она раз за разом перекладывала вещи в сумке, будто это помогло бы ей уложить мысли в голове. В ее мыслях шла борьба. Ей не на что было отвлечься. Не с кем поговорить. Нечего почитать. Остальные женщины – их было около пятидесяти, все разного возраста – держались особняком. Она даже не могла взглядом попросить соседку о моральной поддержке.

Постоянное молчание давалось Тильде сложнее, чем она ожидала. Дома ей нравилось оставаться одной. Но только теперь она поняла, что занимала все свободное время чтением, музыкой, подкастами, фотографией, телевизором. Она все время что-то делала, заглушая тем самым внутреннюю болтовню. Здесь же, в отсутствие любых развлечений, Пенелопа загнала ее в угол и достала громкоговоритель.

Пенелопа ревела. Тильду поглощал страх. Она боялась за Холли и Табиту, представляя всевозможные несчастья. Опасалась за Бадди и Пирата, хоть и знала, что они в надежных руках Джека. Переживала за мамины новые отношения. Беспокоилась о работе, о будущем, о прошлом, о том, что родинка на руке может оказаться меланомой, о возможном вторжении инопланетян.

Мысли Тильды кричали на нее.

И не только мысли, но и тело. Сидеть целый день на полу, скрестив ноги, было настоящей пыткой. Предполагалось, что к шестому дню они научатся сидеть совершенно без движения целый час. Тильда не могла высидеть и пяти минут, не говоря уже о шестидесяти.

В отличие от @Эммы-Ли.

@Эмма-Ли сидела на подушке прямо перед Тильдой. Разумеется, на самом деле эту женщину звали как-то иначе, и юзернейм у нее наверняка был другой, но Тильда считала, что придуманное прозвище ей подходит, и мысленно сочиняла истории про @Эмму-Ли, чтобы чем-то себя занять. Она сочиняла истории сразу про нескольких участников, но чаще всего про @Эмму-Ли. Каждый день Тильда часами пялилась на идеально прямую спину этой женщины. @Эмма-Ли, красотка лет тридцати, производила впечатление вегана-инфлюэнсера. Ее длинные светлые волосы были заплетены в идеально ровную косу, волосок к волоску. Чтобы заплести такую, наверняка требовались навыки акробата.

Большинство присутствующих ерзали и вертелись во время медитации, но @Эмма-Ли была неподвижна и излучала ауру безмятежности, как будто просветление приходило к ней само собой. Каждый день она приходила в зал первой и уходила последней. Если бы в конце этого испытания раздавали призы, то на одном уже было бы выгравировано имя @Эммы-Ли.

Тильду так и подмывало дернуть ее за безупречную косу.

На фоне совершенства @Эммы-Ли все изъяны Тильды выделялись еще ярче. Включая живот, который беспрестанно урчал. Кормили в ретрите прекрасно – вкуснейшими вегетарианскими блюдами и салатами, которые готовили бывшие участники, желавшие помочь центру. Проблема была в другом: некоторые блюда вызывали… определенное… вздутие. Не совсем то, что нужно в безмолвном зале для медитации, хотя это было довольно смешно. Тильда не раз заходилась беззвучным хохотом на своей подушке, когда по залу разносилось чье-то пуканье. В ее возрасте не пристало смеяться над такими вещами, но Тильда была немного не в себе. Она понятия не имела, в кого превратилась. В какую-то ненормальную, которая сидела на подушке и очень старалась не пукнуть, мысленно обещая себе больше не брать салат из капусты.

Возможно, духовному развитию не следовало быть веселым. Но ее занятия с Сельмой свидетельствовали об обратном. Тильду очень увлекло изучение нейропластичности. Ей нравилось узнавать больше о своих мыслях, эмоциях и их воздействии на тело. Ее путешествие в компании Пенелопы было захватывающим, хоть и трудным. А в этом ретрите царила смертная тоска. И здесь было так много правил.

К тому же Тильда скучала по приложению для медитаций, которым начала пользоваться не так давно. Да, ретрит предлагал более глубокое погружение, но участники, которые хотели продолжить практиковать випассану, должны были отказаться от других форм медитации. В таком случае Тильда не сможет пользоваться приложением, когда вернется домой. Ей предстояло все обдумать.

Каждый день она придумывала новые причины, по которым ей следовало уехать. Но она не могла сдаться, да и не хотела. Нужно было завершить начатое. Вытерпеть все десять дней. Такова была цель. Иначе она почувствует себя неудачницей.

Сельма называла ее перфекционисткой. Говорила, что Тильде следует воздавать себе должное. Разве не для этого нужен ретрит? Но в пустой эхо-камере ее разума, который ей нечем было занять, вертелась цитата Алана Уотса: «Наше существование, физическое мироздание, по сути своей игриво».

Тильда гадала: может, она не понимает главного? Уотс считал, что жизнь не путешествие с конечной точкой маршрута, а танец, суть которого была «вовсе не в том, чтобы оказаться в определенном месте. Вы и так там окажетесь. Суть танца – в самом танце».

Тильда размышляла об этом. Она попыталась просто… танцевать. И день ото дня ее разум становился чище, прозрачнее. Безусловно, ретрит приносил ей пользу. Но она все равно сомневалась, подходит ли ей эта практика. Випассану можно называть по-разному, но это не танец. По крайней мере, не ее танец.

Положительный момент был в том, что на нее никто не смотрел. Впервые с того момента, как она заболела, Тильда чувствовала себя невидимой по другой, не столь очевидной причине. А болезнь по-прежнему была очевидна. Тильда каждый день смотрела на свое отражение в зеркале в душевой, пытаясь увидеть то, что видела ее мать. Она смотрелась в зеркало под разными углами, в разное время суток, пытаясь ухватить взглядом что-то новое. Каким образом мать ее увидела? Почему сама Фрэнсис была такой заметной, заводила интрижки в своем возрасте, а Тильда тем временем исчезала? Она смотрела в зеркало чаще, чем раз в день. Скорее раза четыре, или пять, или восемь. Но ничего не менялось. Хотя, с другой стороны, другие части ее тела не исчезали. Только рассудок.

Может ли исчезнуть разум? Что будет, если ее разум исчезнет? Что вообще такое разум? Где он скрывается? Тильда не могла отделаться от этих мыслей.

Вдруг я исчезну совсем?

Я хоть когда-то была видимой?

Что значит «видеть»?

Почему мать меня видела? Почему она меня видит, а я – нет?

Эти вопросы сводили ее с ума. Где бы тот ни прятался.