Сонни Пейтон и Кэтлин Андерсон поженились одним субботним утром в апреле, и все время церемонии без остановки лил дождь. Дождевые капли, будто камешки, били по крыше часовни в Тресуике, от ливня над головами молодоженов дрожали балки и перекрытия. Священнику даже пришлось немного повысить голос, но на задних рядах клятвы все равно не были слышны. Среди немногих присутствовавших кто-то углядел в непрерывном дожде овации в честь радостного события, а кто-то – дурной знак. Но большинству, на самом деле, было все равно: это же Шетландские острова, дождь здесь – явление частое.

Между собой жители единодушно порешили, что Сонни и Кэтлин подходят друг другу. Что они выбирали с умом. Сонни был юношей рассудительным. Еще и работящим. Правда, похвастаться ему было особо нечем, но тут все такие. А еще ходили слухи о его накоплениях. Он не транжирил деньги от Сальвесена – это можно было сказать наверняка. Вот только он был не особо разговорчивым, и душой компании его было сложно назвать. Угрюмый и, как поговаривали, с крутым нравом. Но – заключали многие – уж лучше такой, чем если бы он пил до беспамятства, тратил все деньги или не понимал, что на самом деле важно. Сонни был старше и, может, даже мудрее своих сверстников.

Кэтлин же, наоборот, была беззаботной. Смешливая, она легко веселила других. Разумеется, Кэтлин умела все что нужно: она была практичной, легко приспосабливалась, и у нее хватало терпения для ведения домашнего хозяйства. Правда, вязальщица из нее была так себе (вечно в облаках витает, как говорила ее мать), и одежду, которую она вязала, можно было только носить, но не продавать. Она неплохо справлялась с починкой одежды, знала, как продлить срок носки вещей. Кэтлин много кому нравилась, на нее засматривались, и не только Сонни видел ее своей женой. Он просто спросил первым.

Сонни сделал ей предложение на следующий день, как вернулся из рейса. Перед этим он тщательно умылся целых два раза, так что даже кожа покраснела. Не дожидаясь, пока его захлестнут сомнения, сразу же после завтрака он направился в дом ее родителей, четыре мили на юг. Во дворе он сперва встретил мать Кэтлин и после обмена любезностями рассказал о своем намерении жениться. Ничем не выдав своего мнения, женщина кивнула и указала на дом.

Предложение руки и сердца поразило Кэтлин. Что ж, оно и неудивительно. Они были знакомы еще со школьной скамьи, и, хотя прошлое лето иногда виделись в компании общих друзей, Сонни ничем не выдавал своих чувств. Но тем не менее он пришел и встал перед ней хоть и не на колени, но с такой мольбой в глазах, что ей сразу стало ясно: он более чем серьезен. Они вышли прогуляться по дороге к морю, а затем уселись на стоявшие рядом камни. Кэтлин нужна была весомая причина, чтобы отказать ему или чтобы принять его предложение. Сонни рассказывал о том времени, что он провел в море, о желании остепениться, обрести твердую почву под ногами, свой дом, а она слушала. Потом она рассказывала, а он слушал, пока наконец они оба не затихли, глядя на волны. Молчать вместе оказалось так легко – именно это ее и убедило. Она сказала «да». Но при одном условии: он не станет торопить. И Кэтлин заставила его ждать почти год. Но она сказала «да».

Они хорошо смотрелись вместе и на самом деле подходили друг другу, и, когда одним апрельским днем они вышли из часовни, соседи, друзья и семья были счастливы. День выдался славным, даже несмотря на проливной дождь. Когда они ступили наружу, на щербатые ступени, ажурная шаль Кэтлин, связанная еще ее бабушкой и такая тонкая, что могла пройти сквозь обручальное кольцо, в считанные секунды намокла и обвисла, как пучок водорослей.

В ту ночь они впервые остались в Хамаре – правда, не одни. Дом и поле принадлежали Тому, двоюродному дедушке Кэтлин; сорок лет тому назад его жена скончалась при родах, а дочка, выжившая после этого ужасного события, умерла от вспышки гриппа, настигшей ее в пятый день рождения. Теперь они обе лежали рядышком на церковном кладбище в Тресуике, а в доме у Хамара их имена больше не упоминали. Временами Том бывал мрачен, что, впрочем, и неудивительно. Но он любил Кэтлин и был рад предложить ей крышу над головой. Когда я умру, говорил он, дом и земля станут твои, а пока будем жить втроем. Вместе с Сонни они занимались хозяйством.

Сонни же отнесся к этому предложению неоднозначно. Он был гордецом, и даже намек на благотворительность оскорблял его. Долгие месяцы в нем тлела досада на щедрость Тома, будто впоследствии Сонни обязан будет заплатить за этот подарок и за доброту. Но хоть Сонни и был гордым, дураком он уж точно не являлся. Земля и дом – они дарили надежду, они дарили будущее. Да и вряд ли только Сонни с Кэтлин жили с родственниками – здесь такое случалось сплошь и рядом. Конечно, у них были другие варианты, но из всех возможных этот был наилучшим.

Том уступил им свою спальню, в то время единственную в Хамаре. С того самого дня и вплоть до смерти он спал в гостиной либо на диване под шерстяным одеялом, либо на кресле рядом с камином (то ближе к нему, то дальше – в зависимости от времени года). Кажется, он был доволен таким положением дел и никогда не жаловался, что ему не хватает личного уголка. Он радовался тому, что Кэтлин рядом, что он может ей помочь. Даже если муж его двоюродной внучки иногда вел себя как настоящий засранец.

Том и Сонни ругались. Собачились, как дети, по любому поводу: от починки изгороди до забивания свиньи. Первые несколько месяцев они работали поодиночке, собираясь вместе в поле, только когда одному было не управиться. Частенько – и особенно тогда – Том и Сонни ругались настолько ожесточенно, что потом и вовсе не разговаривали друг с другом по несколько дней, передавая что нужно через Кэтлин. А она брала на себя роли и связного, и миротворца: смягчала их ярость, подталкивала к взаимопониманию. И хотя терпения ей было не занимать, их дрязги ее утомили. Она скучала по добродушному гомону родительского дома, где она провела детство: там были старшие брат и сестра, оба уже обзавелись семьями, и мама, которая после войны осталась вдовой, но никогда не упускала повода посмеяться от души. Из-за напряженного молчания между Сонни и Томом дом детства казался ей безвозвратно далеким.

К следующей весне ссоры между ними поутихли. Не требовавшее слов уважение – к Тому за доскональное знание хозяйства и того, что в этом хозяйстве требуется, к Сонни за упорство и крепкость – погасило их вражду. И артрит, скрючивший руки Тома, и шишки на костяшках пальцев в конце концов убедили его, что помощь Сонни – не просто временная подмога. Юноша был ему нужен.

Хозяйства с полем на них троих совершенно не хватало: его было достаточно, чтобы прокормить себя, но о дополнительном доходе говорить и не приходилось. Кэтлин подрабатывала где могла: то убирала особняк пастора в Тресуике, когда экономке нездоровилось (а нездоровилось ей почти всегда), то помогала кузинам, которые продавали вязаные вещи по почте. Кэтлин пришивала бирки, складывала шарфы и ганзейские свитера и упаковывала их для отправки, а кузины сосредотачивались исключительно на вязании.

Том, который так мастерски обращался почти с любым двигателем, будто умел это с самого рождения, никому не мог отказать в помощи, вот только боль в руках порой превращала ремонт в пытку. Бывало, что после того, как Том несколько часов потрошил и собирал соседский трактор, он сидел в огороде и размачивал в теплой воде свои скрюченные, испачканные в машинном масле пальцы, возвращая им былую подвижность. Иногда за свою работу он брал деньги. Иногда его просто благодарили или предлагали помочь в ответ, но на это он соглашался реже.

Из троих жильцов Хамара дома чаще всего не бывало именно Сонни. Его труд пользовался спросом, его упорство подкупало. Летом целыми днями, а то и ночами, он работал на лодке дяди, вылавливая сельдь. В эти недолгие выходы в море он то и дело вспоминал об Антарктике. Мысленно он снова видел себя на палубе китобойца или китобойной фабрики в крови и вони. И домой он всегда возвращался с радостью.

Им неплохо жилось втроем, а уверенности в завтрашнем дне у них было не больше и не меньше, чем у соседей. Им было где жить – и никто их оттуда не выгонял. У них было что есть – по большей части то, что выросло в огороде и что выловил Сонни. Жизнь втроем не была особенно странной или неприятной, хотя, когда они собирались дома все вместе, им было тесно. В такие моменты, когда натыкаешься на кого-нибудь, куда ни сунься, Кэтлин страстно мечтала побыть одной.

А потом их стало четверо.

4

Джек не любил водить. Ему всегда казалось, что это требует от него немного больше концентрации и навыков, чем у него было. Если не смотреть на те несколько миль, которые он знал как свои пять пальцев и которые проезжал почти каждый день, большую часть времени за рулем он проводил в напряжении, ожидая катастрофы. Но на самом деле Джек ни разу не попадал в аварии. Даже в опасные ситуации. Но, думал он, раз в сто лет и палка стреляет, и, если ему так везло до сих пор, однажды непременно не повезет. Он всегда был настороже, готовый к такому развитию событий, поэтому ездил на скорости, которая ему казалась безопасной, а другим водителям – раздражающей. Он привык к тому, что его обгоняют.

Тем утром лил дождь, когда Джек ехал до Леруика: вниз по крутой дороге через долину Уэйсдейл, мимо деревушки Уайтнесс, затем снова наверх, поворот налево, потом направо, потом снова налево, на вершину холма над церковным приходом Тингуолл. Дворники на машине работали без перерыва, и Джек сбросил скорость до такой, какую даже по его меркам можно было назвать неторопливой. Мокрые дороги и плохая видимость – опасное сочетание.

За поворотом вид стал совсем другим: между дворниками Джек увидел узкую взлетную полосу аэропорта Тингуолл, а за ней, по старой дороге, кошачий питомник. Этим утром он звонил туда, чтобы сказать, что завезет бездомного котенка, и ему вежливо ответили, что он ошибся. Это не кошачий приют, сказали ему, а платная зоогостиница. На самом деле, пояснила женщина по телефону, никакого кошачьего приюта не было. Больше не было. Ребята из «Защиты кошек»[22], если надо, помогут найти новых хозяев, но до тех пор котенок будет у него, потому что людей, желающих приютить животное у себя, не так-то много. Когда Джек попытался объяснить ситуацию и рассказать, почему будет лучше, если он просто отдаст кошку кому-нибудь другому, женщина ответила скептически:

– Попробуйте пожить с ней несколько дней, а потом уже решите, – сказала она. – Вдруг вам понравится?

Вот такие вот дела.

Небо начало потихоньку проясняться как раз к тому моменту, когда Джек спускался к Леруику по Норт-роуд мимо заправок, электростанций и паромного терминала. Он свернул направо к супермаркету в другой стороне города. Там же, рядом с морем, стояла кофейня, и мысль о том, чтобы заехать и взять кофе или, может, кусочек торта, обещала сделать время в магазине не таким утомительным.

Ходить по магазинам было тяжелой домашней обязанностью. Тяжелее уборки, тяжелее возни с бумагами – то немногое, что ему приходилось делать по дому. Даже тяжелее заделывания ям на дороге. Для Джека супермаркет был напряженным, изматывающим местом. Слишком много народа, слишком большой выбор. Он готовил список покупок заранее и старался проходить с продуктовой тележкой настолько целенаправленно, насколько возможно: сначала во фруктовый и овощной отдел, затем к мясу. Правда в реальности все было сложнее. Слово «масло» в блокноте почти теряло смысл, когда Джек сталкивался с четырьмя полками соленого, несоленого, органического, местного, шотландского, черт пойми где сделанного, «бутербродного», твердого и кучи других вариантов. От этого голова у Джека шла кругом. А расположение полок? Каждый раз он, насколько мог вспомнить, записывал продукты в том порядке, в котором они были расположены в магазине. Так было быстрее и эффективнее – если бы в магазине то и дело не устраивали перестановку. В один месяц хлопья стояли в третьем отделе, а в следующий – уже в другой части магазина. Джек просто оказывался перед стеллажом с подгузниками, которые должны были находиться совершенно в другом месте, и раздумывал, идти ему дальше по отделам или все же по списку продуктов.

Да он просто шут гороховый, вот и вся правда. Не от мира сего, такому даже настолько простой задачи, как сходить по магазинам, не доверишь. Это он и повторял про себя, остановившись в отделе с алкоголем и кладя в корзину бутылку виски «Мейкерс Марк»[23]. «Старая бестолочь», – бормотал он себе под нос. Вот только он был не так уж и стар.

Когда он завернул с тележкой в соседний отдел, его остановил какой-то мужчина, и Джек изо всех сил попытался вспомнить, как его зовут. Билли, Барри, Бобби? В голове было пусто.

– Здорово, Джек! – сказал мужчина. – Как дела?

Джек кивнул. Может, они учились вместе в школе?

– Потихоньку, – ответил он, – все как всегда. А ты как?

– Да по-прежнему. Колени, правда, замучили, но в остальном держусь.

Джек так и не вспомнил, кто это, и в разговоре оттолкнуться было решительно не от чего, кроме очевидного:

– Ну и лило сегодня с утра, – сказал он. – Прямо как в тропиках.

Мужчина пожал плечами.

– Сейчас вроде получше, – ответил он и повернулся к окну, в котором виднелась узкая голубая полоска неба.

– Агась, – кивнул Джек с искренним удивлением.

Разговоры зачастую казались Джеку сложным и неприятным занятием, а сегодня беседа особенно утомляла. Джек пытался придумать, что еще сказать, но в голову ничего не шло, и его охватила паника. И, когда мужчина кивнул на прощание и пошел за бананами, Джек поначалу выдохнул с облегчением, но потом расстроился и начал ругать себя. Его злило, что он совсем не справлялся с занятиями, которые для других были легче легкого.

А потом он вспомнил. Бирни. Джон Бирни. Вот почему он так зацепился за букву «б». Джон Бирни, Джек работал в аэропорту с его братом. Ах, да. Вот оно что.

На кассе почти никого не было. Уже через несколько мгновений Джек вышел наружу и запихнул покупки в багажник. Небо наконец прояснилось, и Джек, бросив куртку на водительское сиденье, направился через парковку к кофейне. Как же быстро летит время, думал он. Как же быстро.

Джек заказал капучино и какой-то необычный сэндвич: стейк, сыр, листья салата. Он сел у окна – вообще большая часть столиков была у окон, а снаружи, в нескольких метрах от них, билось море – и вытянул ноги под столом. Он расслабленно вздохнул. Времени до обеда оставалось еще много, так что в кофейне было тихо: несколько парочек неподалеку да группа детей в соседнем зале. Пара, сидевшая ближе всего к Джеку, была в фирменной уличной одежде: легкие дождевики, штаны для похода, ботинки. Понятно, туристы.

Совсем юная девушка принесла Джеку кофе и улыбнулась так задорно, так искренне и ярко, что Джек не удержался и улыбнулся в ответ.

– Надеюсь, вам понравится, – сказала она, поставив перед ним чашку.

– Конечно, – ответил он. – Спасибо!

В отличие от своих ровесников, Джек никогда не относился к молодежи с презрением. Наоборот, он даже отчасти завидовал им и волновался за них. Наверное, если бы у него был выбор снова стать молодым, он бы согласился. Но он также знал, как легко жизнь может выбить из тебя весь задор. И с какой силой. Его захлестнула волна сочувствия к девушке, и, не понимая, как справиться с нахлынувшими эмоциями, он посмотрел в окно.

На берегу, у самих волн, вдруг мелькнула выдра: промельк, легкое движение, затем темное очертание, когда блестящее бурое тельце скользнуло на покрытые водорослями камни. Невозможно было отделить выдру ни от этих камней, ни от водорослей, ни от воды. Будто бы она была всем этим, но только скрывала.

Время от времени Джек видел выдр на прогулках, несколько раз он встречал их и здесь. Но каждый раз, как выдра вдруг возникала перед ним, его охватывало восхищение. Точно так же, как, когда он видел китов – сейчас все чаще и чаще, – ему сразу же хотелось рассказать об этом кому-нибудь, поделиться удивлением и восторгом.

Он огляделся. Парочка в модных походных костюмах собралась уходить. Он решил, что это их заинтересует – в конце концов, они же туристы, – но не смог вымолвить ни слова. Когда к столику вновь подошла улыбающаяся девушка с едой, он и ей ничего не сказал. Наверное, она то и дело видит здесь выдр. А может, ей и вовсе наплевать.

Выдра копошилась в водорослях, Джек в тишине жевал сэндвич. Его разочаровывало, что, когда нужны были слова, он не мог их найти, а когда он хотел что-то рассказать, вокруг не оказывалось ни души. Это разочарование было ему давно знакомо и каждый раз давило, как камень на душе.

Если бы у Джека спросили, одиноко ли ему, – но, разумеется, никто бы не спросил, – то он бы сказал «нет». Он бы проворчал «нет» и покачал головой, будто бы это самый дурацкий вопрос из всех и на него не стоит тратить ни минуты. И ответ Джека оказался бы не слишком далек от истины. Он так свыкся с компанией себя одного, так свыкся с тем, что никого нет рядом, что одиночество не тяготило его. Его редко тянуло к другим людям и столь же редко он мучился от того, что один. Кто-нибудь, пожалуй, счел бы его стоиком, но поскольку это обстоятельство было ему не в тягость (как правило), то и думать так о Джеке было бы неверно.

Однако его стойкость перед лицом одиночества не являлась абсолютной. Все-таки Джек был человеком. Он чувствовал боль, муки и неясную хандру. И временами – обычно по вечерам, но иногда это затягивалось на дни и даже недели – его охватывала тоска по тому, чего у него не имелось сейчас и не было никогда: по близким друзьям, по компании знакомых, по взаимной любви. Он знал об этом из песен и книг, и когда-то ему казалось, будто подобное вот-вот случится и с ним. А теперь он знал точно, что ничего не будет – даже если это «не будет» уже не причиняло ему боли.

Джеку казалось, что эта молчаливая подспудная тоска, которая иногда пробивалась на поверхность, была по-своему, сразу и не поймешь как, связана с его любовью к музыке. Со страстью – яркой, телесной страстью – к определенным песням. Они стали его компанией, могли растрогать, развеселить и утешить. Между ними была связь. Это уж точно.

Так же, как и с писательством.

Джек знал, что сочинить песню о любви не равнозначно тому, чтобы влюбиться. Расстаться с возлюбленной тоже не то, что написать песню о разрыве. Но еще Джек знал – по крайней мере думал, – что эти состояния не так уж отличаются, как можно предположить. Воображение порождало любовь. Воображение рисовало возможные варианты будущего, создавало новые и лучшие «я». А когда любовь заканчивалась, эти варианты будущего, эти лучшие «я» пропадали. Джек кое-что узнал о любви, когда писал романтические песни. Кое-что он узнал и о расставании.

Джек никогда бы не сказал, что ему одиноко, но, если надавить, признался бы, что иногда бывает тоскливо. Это слово нравилось ему больше. Оно казалось более убедительным и менее болезненным. Более романтичным и менее безнадежным. Но он никогда не произносил это слово вслух – только если в песнях. И конечно, ни одно другое слово не было так глубоко укоренено в кантри-музыке.

Джек знал, что кантри-певцу может быть тоскливо от многих вещей: когда он слишком много пьет, когда стареет, когда покидает дом, когда скучает по нему, когда находится дома, но хотел бы быть в другом месте, когда ему одиноко, когда он не с тем, кого любит, когда возлюбленная оказалась неверной, когда она слишком много пьет, когда она покидает его, когда умирает, когда собака умирает, когда ничего страшного не происходит, когда он видит поезда.

Последний пункт в списке оставался для Джека загадкой, хотя, если верить кантри-песням, это был довольно частый повод для тоски. За всю жизнь Джек ездил на поездах только несколько раз, и то недалеко. Но он видел их на стоянках и в движении, на экране и в реальной жизни, и поезда как транспорт вызывали у него не больше тоски, чем, допустим, автомобиль.

Разумеется, образ был символичным, с разветвленными метафорическими значениями. Поезда ассоциировались со свободой, особенно для тех, кто был ее лишен. Ассоциировались с далекими маршрутами для тех, кто застрял на одном месте. Ассоциировались с прогрессом, желанным или нет. И Джек знал об этом. Да, он признавал это, понимал это, но не мог почувствовать. Если он слышал песню про поезд, то вспоминал раннее утро, первый рейс из Абердина на юг после того, как он, еще сонный, сошел с парома. Он вспоминал металлические тележки со снеками, с дрянным кофе и отсыревшими сэндвичами. Он вспоминал дверь в туалет, перед которой однажды простоял два часа в душном переполненном вагоне – там висел густой запах пота, и, каждый раз как открывалась дверь, воняло еще сильнее.

В песнях тоску обычно вызывал паровозный гудок. Не вид уходящего поезда, а именно звук. Джек слушал записи гудков и признавал, что в них все же есть что-то траурное, что-то гармонирующее с кантри-музыкой. Паровозный гудок напоминал Джеку о гудках пароходов или о туманных горнах – когда-то он частенько их слышал, но сейчас все отключили.

Для Джека туманный горн значил столько же, сколько для других поезда, вот только ассоциировался он не со свободой, а с безопасностью или, наоборот, опасностью – это уж как посмотреть. И если паровозный гудок вызвал тоску по другим местам, туманный горн, словно маяк, был предупреждением, напоминанием, что и земля, и море могут уничтожить тебя. Этот громкий тоскливый вой был обращен к полному опасностей незримому. Но, насколько помнил Джек, кантри-песен о туманных горнах и вовсе не писали.

Джек и кошечка смотрели друг на друга, сидя в разных углах гостиной Хамара. За несколько дней она изменилась. Стала веселее, и страх почти пропал. Теперь, когда Джек входил в комнату, она не смотрела на него с беспокойством, а спрыгивала с подушки, чтобы поприветствовать, широко зевала и потягивалась, выставляя вперед лапы. А потом неслась на кухню, где пялилась сначала на пустую миску на полу, потом на Джека, потом снова на миску.

– Мияу, – слышался пронзительный жалобный голосок, – мяу.

Изменился и Джек: он вдруг понял, что улыбается, глядя, как она себя ведет, удивляется требованиям кошечки и уверенности, с которой она гуляет теперь по дому.

Тем вечером – уже четвертым в Хамаре – кошечка и Джек устроили что-то напоминающее встречу на высшем уровне, на которой ни одной из сторон не удается до конца понять другую.

– Надо тебя как-нить назвать, наверное, – сказал Джек. Предложение временно оставить котенка у себя вызвало у него меньше возражений, чем он сам ожидал: – Тебе ж какое-то имя нужно.

Кошечка согласно дернула ухом. Она ждала.

В поисках вдохновения Джек обвел глазами комнату. Подойдет какое-нибудь музыкальное имя. Звучное и сильное. Он разглядывал корешки дисков на полке за ним. Так много вариантов. Можно составить список и потом вычеркивать неподходящие.

Он открыл лежащий на кофейном столике блокнот и вырвал листок с конца. Ручка валялась на полу рядом с камином. С ней играла кошечка: поддевала одной лапой, затем скакала вокруг, будто ручка была живой. Колпачок и вовсе потерялся. Джек проверил, пишет ли ручка, затем подошел к полкам и, читая, начал записывать варианты.

На минуту он задумался: может, не мучиться и назвать кошку в честь Китти Уэллс? Вроде бы просто имя, но в данном случае оно было и описательным, что нравилось Джеку. Однако, примеряя его к кошке, он вдруг понял, что нужно искать другое. У него бы язык не повернулся сказать «Китти» вслух, даже когда никто не слышит. Он бы чувствовал себя круглым дураком.

Джек вычеркнул «Китти». Ну и что тогда? Список имен поредел.

Пэтси? Может быть… но нет.

Тэмми? Уже лучше… но нет.

Риба? Вайнона? Увольте.

Конни? Ванда? Таня? Нет, нет и еще раз нет.

Долли? Точно нет. И неважно, насколько ему нравились ее песни.

Джек примерял и вычеркивал имя за именем, пока наконец не остались два варианта: Эммилу и Лоретта.

Первое имя было уж очень соблазнительно. Голос Эммилу Харрис был одним из его любимых. Подростком он терял голову от ее песен: покупал каждый альбом в день выхода, завороженно слушал и рассматривал обложки с недоумением и желанием. Ему было сложно поверить, что такой человек, как Эммилу Харрис, вообще существует. И все-таки она была живая, существовала для его глаз и ушей. Она существовала и для его сердца, в котором жалом сидела боль от осознания того, что ее могло и не быть – по крайней мере для него.

В конце концов слепого обожания чуть поубавилось, но ее тембр все равно кружил ему голову. Такая глубина и такое величие. Ее голос звучал звонко, как у девочки, и в нем слышалась мудрость; он звучал устало, и в нем слышалась готовность к любому повороту. Каждую ее песню словно окружало ангельское сияние. А их было немало.

А вот от кошечки ангельского сияния не исходило. Иногда она и вправду была обаятельной – чаще всего когда спала. Джеку очень нравилось это имя, и ему очень хотелось произносить его как можно чаще, но Эммилу ей просто не подходило.

Но, с другой стороны, была еще и Лоретта – имя храброе и дерзкое, мужественное и непокорное. Конечно, не стоило утверждать, что у кошечки было много общего с Лореттой Линн, но имя казалось для нее в самый раз. Было тем самым, что он искал.

Он сказал «Лоретта!» вслух, у крепко спавшей кошечки дернулось ухо, и она на секунду приоткрыла глаз. Она глянула на Джека – тот воспринял это как знак.

Имя ей было Лоретта, и она останется с ним.