До вылета остается шесть часов двадцать две минуты – спасибо очередной, прости господи, задержке. Ругань и слезливые душеизлияния, кажется, остались в прошлом. Недалеком, но все-таки прошлом. Фран приплелась с прогулки после ужина с красными заплаканными глазами и шарахнулась от собственного телефона, когда тот пиликнул, но лезть с расспросами мне было неохота, а уж Леону – тем более. Хватит уже погружаться в пучины самокопания и препарировать детские травмы. Короче, остается одно: топить горе в алкоголе.

Ну хорошо, не просто топить горе, а совместить это с игрой: кто придумает самый дикий способ сорвать свадьбу. Еще более дикий, чем заявить сестре, что ненавидишь ее будущего мужа, или попытаться увести жениха прямо из-под венца. Впрочем, какая разница.

Начинаю я:

– А может, мне встать во время церемонии и завопить, что я против? Сказать, что я тоже люблю Маркуса…

Леон фыркает и подхватывает:

– Скажи, что беременна от него.

– Или давайте запрем Кейли в чулане!

Фран фыркает.

– Лучше Маркуса в чулане запереть.

– Вместе с тобой, что ли? И пусть гости ищут вас по всей вилле… А потом вы такие вываливаетесь оттуда, и Маркус без штанов? Ха-ха, шикарно!

Фран кривится – наверное, от одной мысли, что их застукают за этим делом, ей становится дурно. Говорит:

– Можем спрятать платье.

Леон совершенствует план:

– Можем испортить платье… Нет, придумал! Испортить костюм Маркуса! Обольем его красным вином. Этот павлин сам остановит церемонию, если решит, что выглядит не идеально.

Я ржу:

– Говорю же, они с Кейли друг друга стоят.

Тут возвращаются те парни с мальчишника – застряли в сортире, видимо, заболтались. Ломятся к нам, вернее, к нашей батарее бухла, пялятся на нее стеклянными глазами, спрашивают, куда это мы намылились. Я, само собой, отвечаю, что в Барселону на свадьбу, а они такие: о, мы тоже туда, у нас там мальчишник, и…

В общем, не успеваю я и глазом моргнуть, как они втягивают всех нас в какие-то тупые конские игрища прямо в зале ожидания. В какую-то, мать ее, полосу препятствий. Половина парней – трезвые как стеклышко, но все гогочут как ненормальные и выкладываются по полной. Скачем через груды сумок и курток, от одного конца зала до другого, завязываем глаза и бегаем наперегонки…

Мы уже изрядно набрались – руки-ноги не слушаются, всех пробивает на «ха-ха». Даже Леон хихикает, что просто умилительно. Не то чтобы он всегда такой мрачный бука, как сегодня при Фран, – наоборот, обычно он прямо до тошноты вежливый, хотя и молчун. Но так приятно видеть, как он расслабляется, как его попускает.

Что у него, что у Фран полный провал в «трехногом» забеге.

А вот «скачки» он выигрывает – взвалил на спину нас обеих сразу и поволок. И это как-то автоматически перетекает в эксперимент «Кого еще Леон сможет поднять?» Один из наших новых знакомых без раздумий прыгает ему на закорки.

Раскидывает руки в стороны, будто Леон – это нос «Титаника»:

– Я король Парижа!

Другой, раскрасневшись от натуги, орет:

– И зовут тебе Пипин Короткий!

А остальные горланят хором «Слышишь, как поет народ?» из «Отверженных»[41]. Леон превращается в импровизированную баррикаду: на него карабкается еще один бугай. Я толкаю Фран локтем – давай, мол, запрыгивай. Она краснеет (что, между прочим, само по себе вполне красноречиво) – и ни с места. Так что я повисаю на Леоне спереди, как коала.

Наша мясная пирамидобаррикада рушится, когда кто-то с разбегу врезается в нас и сбивает Леона с ног. Мы валимся на пол – куча-мала как она есть – и подвываем от хохота. Только слегка помятый Леон гордо возвышается над полем боя.

Глубокой ночью в аэропорту царит какая-то упоротая анархия: тут же столько народу застряло из-за урагана, столько рейсов задержали. Сумки брошены где попало, люди расселись прямо в проходах, и в довершение всего – наша дурацкая полоса препятствий. Полный бедлам. Все настолько нереально, что напоминает очередь за туалетной бумагой в супермаркете в начале пандемии – я тогда честно ее отстояла. Сейчас даже не верится, что это было взаправду.

Но в этом-то вся и прелесть: все это как будто не взаправду, и я впервые за долгое время чувствую, что могу наконец-то забить на все и просто оторваться.

Часть нашей полосы препятствий оккупируют чьи-то дети, но всем, похоже, пофиг. Весьма предусмотрительный «дружбан жениха» выуживает из рюкзака набор для просекко-понга[42]. Замечаю, как та рыжая девица, которая подслушивала нас в Victoria's Secret, пялится на коробку – то ли с брезгливым любопытством, то ли с холодным интересом. Рыжий парень рядом с ней клюет носом над своей сумкой, глаза закрыты.

Пихаю Фран локтем и киваю на рыжую:

– Может, пригласить ее поиграть? С таким спутником не больно-то повеселишься.

Леон смотрит в их сторону:

– Не, не лезь к ним. Небось злятся, что медовый месяц накрылся.

Франческа издает странный звук – не то давится, не то смеется:

– Медовый месяц? Да они же не пара, балда! Посмотри на них – явные же родственники. Брат и сестра, думаю.

– Да ладно тебе, – отмахивается Леон, но уже без прежней досады. Даже толкает ее плечом – игриво, можно сказать. Бухло и правда здорово его расслабило. – Я слышал, как они болтали. Собирались сказать персоналу, что у них медовый месяц, чтобы попасть на рейс пораньше.

Фыркаю:

– Ну еще бы. Любой попытается втюхать такую байку, чтобы свинтить отсюда побыстрее.

Сидят они совсем не как влюбленная парочка, да и похожи до жути – носы картошкой, один и тот же оттенок волос… Но у обоих обручальные кольца, и это заставляет призадуматься.

Меня осеняет, и я легонько пихаю Леона в бок:

– Иди подкати к ней.

– Чего?

– Ну, если она замужем, сразу скажет. Типа: «Фу, отвали, маньяк, у меня муж буквально под боком».

Леон бледнеет, бросает быстрый взгляд на Франческу и мямлит:

– Ты удивишься, но я как-то не горю желанием прослыть маньяком на весь аэропорт. Да и вообще, я… я не… она не… я…

– Ай, ладно, сама справлюсь. Просто приглашу ее к нам.

Решительно направляюсь к ним, плюхаюсь на краешек свободной скамейки рядом с девицей. На вид ей ближе к тридцати – ровесница Леона и Фран. Смотрит на меня, слегка сморщив нос.

– Привет. Я Джемма.

Долгая пауза. Наконец слышу сухое:

– Привет.

– Хочешь выпить с нами? Или просто потусить. Ночка выдалась – тоска смертная, но игры – это прикольно.

Ее губы кривятся:

– Да, я слышала. Весь Париж слышал, по-моему.

– Надо же показать людям, что они теряют! – смеюсь я, но шутка явно не заходит. – Нет, правда, это весело. А ты тут сидишь одна-одинешенька, грустишь небось…

– М-м-м, спасибо, как-нибудь обойдусь.

– А, ну ладно. – Демонстративно заглядываю ей через плечо, пялюсь на парня. – Передумаешь – подваливай… И парня своего прихвати.

– Он мне не парень.

– Да?

И что это значит? Что он ей больше, чем «парень» – в смысле, вообще «муж», – или наоборот? Бесполезный какой-то разговор. Тьфу.

Предпринимаю последнюю попытку:

– Ну, тогда он сам не знает, что теряет. Такая красавица, как ты, проводит ночь в Париже в гордом одиночестве! Вы же должны вовсю лизаться под Эйфелевой башней! Хотя сойдет и старый добрый французский поцелуй под… лампами третьего терминала Орли.

Она закатывает глаза и молчит.

Потерпев сокрушительное фиаско, поднимаюсь со скамейки и плетусь обратно к Фран и Леону. Леон многозначительно поднимает брови, как будто хочет сказать: вот так приглашение, просто умора. Я корчу рожу и пихаю его в грудь:

– Захлопнись. Ну, подрастеряла обаяние, бывает. Имей снисхождение.

– Ну? Что она сказала? – тормошит меня Фран.

– Ничего. Ноль, зеро. Официально заявляю: я проиграла. Тайна остается нераскрытой. Я не детектив Колин Руни[43].

Фран надувает губы:

– Они брат с сестрой, сто процентов.

Одновременно Леон бормочет:

– Муж и жена, зуб даю.

Они обмениваются сердитыми взглядами, но как-то понарошку, подавшись друг к другу, и я чувствую себя третьей лишней. Леон, выходит, подкатывает успешнее меня?! Это вообще ни в какие ворота! Докатилась…

Прокашливаюсь – оба враз выпрямляются.

Просекко-понг уже в самом разгаре, полосу препятствий полностью оккупировали дети, и мы втроем кучкуемся чуть в стороне. Парни с мальчишника продолжают свои буйные игрища. А я уже достаточно нализалась, чтобы брякнуть:

– Слушай, Леон, а как у тебя с личной жизнью?

Он как раз отхлебнул джина и теперь давится:

– М-м-м…

– Да ладно, Кейли ни черта про тебя не рассказывает, вот те крест. Хотя это ни о чем не говорит, конечно… Она вообще не особо интересуется семейными новостями, а уж делиться ими… В последний раз я от нее что-то слышала про твои серьезные отношения, когда ты с этой, как ее, Эммой мутил в университете.

Фран, чертовка, ловит каждое мое слово, изо всех сил изображая, что ответы Леона ее совершенно, ну ни капельки не интересуют.

– Ну так это… нечего рассказывать-то, – бурчит он и делает еще глоток.

Уши у него полыхают ярко-малиновым. Он резко встает и начинает проталкиваться к нашим вещам в коридоре у сортиров – как будто хочет сбежать от неловкого вопроса.

Мы с Фран, разумеется, топаем за ним.

– Что, серьезно?! После Эммы у тебя никого не было? Ни хрена себе, десять лет с лишним…

Он застывает возле наших сумок и остатков пикника. Из груди у него вырывается тяжкий вздох, он расправляет плечи и откидывает голову назад – будто сбрасывает невидимый груз.

– Сложно все это, понимаешь? Такое чувство, что все от меня чего-то ждут, и надо соответствовать. Начинаешь рассказывать девчонке, что для тебя семья – это главное, и она умиляется… пока тебе не приходится отменять свидание, потому что папе стало хуже. И все, приехали, ты уже «с тараканами» – потому что не ставишь на первое место собственную жизнь и отношения. И это еще надо пройти тест в виде первого свидания…

Бедняга. Его голос звучит так уныло… Я прямо чувствую, что обязана все исправить. Ему нужна группа поддержки! Чтобы всегда была рядом и топила за него. Или, может, напарница? Я бы с удовольствием шлялась с ним по барам или полистала его переписку в приложениях для знакомств – подсказала бы, где он лажает. Могу еще свести его с кем-нибудь из подружек, но вряд ли они ему понравятся.

Они и мне-то не больно нравятся.

Мы – кучка пустых тщеславных дур. А такому парню, как Леон, нужен крепкий тыл. Ему нужна душевная девушка. Не зажатая в эмоциональном плане.

– Ты рассказываешь им про папин рассеянный склероз? – спрашивает Франческа.

Леон морщится, мотает башкой – то ли «да», то ли «нет».

Вот оно. Бинго. В яблочко…

– Когда как, – говорит он. – Можно подумать, это что-то изменит.

– Ты слишком самокритичен! – говорю я. – Само собой, ни одна девушка не захочет с тобой встречаться, если ты являешься на свидание с пораженческим настроем, весь такой: ах-ах, пожалейте меня. Леон, тебе нужно поменять установку! Как там психологи говорят: визуализируй успех.

– Ага, и эмодзи-звездочку не забудь, – подхватывает Фран, лукаво улыбаясь мне.

– Да! Именно! Леон, котик, да за тобой очередь стоять должна. Ну да, координации у тебя ноль, и ты такой увалень, что тебя страшно куда-то брать с собой, но ты посмотри на свои накачанные плечи, на ляжки – натуральный качок. Классные ляжки, кстати. Ну да, с тобой поначалу не потрындишь, ты не сразу раскрываешься, и со стороны может показаться, что тебе все по хрен или…

Леон косится на Фран:

– Как ты думаешь, предполагается, что это должно меня утешить?

Фран хихикает. Давай, хихикай усерднее! А ты, Леон, жми!

– Именно так! Должно! – упорствую я, нахмурившись. – Я просто не так выразилась. В смысле, ты же отличный парень, просто не даешь девушкам шанса это увидеть. Ты же заботишься о семье! У тебя своя квартира! Я вечно забываю, кем ты там работаешь, потому что это скука смертная, – но такая должность означает, что ты надежный и с головой на плечах…

– Я специалист по земельно-имущественным отношениям.

– Ну да, я и говорю, хрен знает что, но явно что-то серьезное. А еще ты пупсик! Всегда всем помогаешь. И в собачьем приюте волонтеришь, так ведь? Спорим, я знаю, в чем твоя проблема? Ты заранее ждешь, что девушки разочаруются, и даже не пытаешься…

Он пожимает плечами, что-то бурчит, опять сгорбился весь – ага, я попала в точку! Сияю от гордости за свою проницательность. Не знаю, правда, много ли из этого он вспомнит наутро, когда мы протрезвеем, но сейчас чувствую себя гением. Фран смеется и неуклюже похлопывает его по плечу – мол, ну-ну, не грусти.

– Все нормально, – бормочет она ему. – Никто тебя не осуждает, мою личную жизнь тоже в роман не вставишь. Самые долгие отношения – с парнем, который женится на другой.

Леон ржет – громко, заразительно, от души. Я так фыркаю, что давлюсь, и кола с виски брызжет у меня из носа. Течет по лицу, капает на грудь. Я дергаюсь прикрыть лицо – приличия ради – и выплескиваю остатки из стакана еще и на колени. Ногой сшибаю открытую бутылку колы, заливаю жратву и пол.

Я вся мокрая и грязная, но дело того стоит – не помню, когда в последний раз мне было так смешно.

Как-то раз Кейли закатила у себя званый ужин – обожает выпендриваться в этой своей квартире, которую нашла я, а купила она. Я помогала готовить и по ошибке засунула в фаршированные перцы козий сыр вместо феты. Кейли так разоралась, как будто я ей шторы подожгла. У нас тут не та атмосфэ-э-эра, вопила она. А потом еще всем рассказывала: «У нас тут маленький казус с перцами, простите великодушно! Надо тебе, Джемма, подарить плакат на кухню с видами сыров, чтобы ты в следующий раз ничего не перепутала, ха-ха!»

Всем было по хрен на этот козий сыр, но попрекали меня им долго.

Фран суетится вокруг, сует мне салфетки:

– Ты как?

– М-м-м… все нормально. – Горло саднит, в носу противно щиплет, но ничего, пройдет. Леон присел на корточки – вытирает лужу, спасает остатки еды. – Пойду… это самое… приведу себя в порядок.

Аккуратненько пробираюсь между наших шмоток – хотя, учитывая количество выпитого, это больше похоже на поступь тираннозавра. Проковыляв через весь коридор, врезаюсь в противоположную стену – сначала руками, потом всем телом, сползаю на пол. Ржу как ненормальная, а Леон кривится.

– Все хорошо, все хорошо!

Разворачиваюсь к чемодану – который мой? А, вон тот, крайний. Да нет, другой крайний. С чехлом для платья на ручке.

Собираюсь снять чехол и швырнуть на чью-нибудь сумку – пусть поваляется, пока я хожу переодеться. Но стоит взять его в руки… Я поворачиваюсь к остальным. Глаза у меня, наверное, безумно сверкают.

– А хотите взглянуть на самый настоящий треш?