Вот это драма! Прямо пальчики оближешь.

Ради таких моментов и стоит жить, честное слово.

Франческа стоит столбом, вся серая, челюсть отвисла – будто забыла, как дышать. Сбоку Леон – глаза вылупил, губы в нитку. Правда, я-то думала, он будет вне себя от ярости, а у него на лице написано… торжество.

А я – локти на стол, подалась вперед и прямо чувствую, как в глазах плещется азарт, улыбка хищная, оскал какой-то. Хотя, если честно, Франческа не имеет к этому ни малейшего отношения.

Ну и картина у нас тут рисуется. Ренессансная фреска, не иначе. Мы втроем – посреди урагана (и образного, и буквального), а вокруг все та же унылая суета. Аэропорт все-таки. Люди балансируют с подносами еды, родители укрощают капризных или замотанных детей, одинокие путешественники уткнулись в гаджеты – пытаются работать, отгородившись от мира… И никто даже не догадывается, что сейчас тут разверзнется натуральный ад.

Божечки, как это прекрасно.

Маркусу, конечно, браво за убедительность. За эту убедительную ширму невиновности. Его сообщения – прямо ходьба по лезвию: это не то, что вы подумали, мы просто дружим… Но меня-то не проведешь. Как и любую уважающую себя девушку, которая взрослела в цифровую эпоху. Все мы в детстве специально выходили из чата и заходили обратно, чтобы краш[16] заметил.

Мы знаем все эти штучки.

Сообщения Маркуса – не как в приложениях для знакомств. Они, как ни странно, даже хуже. Милые, непринужденные – как бывает только в устоявшихся отношениях. Достаточно длинные, но не слишком длинные: в самый раз, чтобы поддержать разговор. Хотя, насколько я успела заметить при быстрой прокрутке, он почти не реагирует на писанину Фран и никогда не задает ей вопросов. Делает абсолютный минимум, чтобы и заинтересованность изобразить, и не перетрудиться. Знает же, что она откликнется на любую его эгоцентричную пургу.

Можно особо не стараться с комплиментами – ее же не надо завоевывать. Он вечно при нас ржет, как смешно она в него втрескалась: вроде, говорит, и мило это, а вроде и убого, жалко ее ужасно.

Примерно так Кейли разговаривает со мной. Сразу узнаёшь этот тон.

Мне все равно, что там Маркус на самом деле думает о влюбленности своей «офисной жены». Главное – он виноват в том, что ей подыгрывает.

А зная Маркуса – он бы палец о палец не ударил без выгоды для себя. Он ничего не делает просто так, всегда думает в первую очередь о себе. Прямо как Кейли, кстати.

Интересно, Кейли в курсе, что он так нежничает с Фран в переписке? В курсе, что они вообще переписываются? И довольно регулярно, между прочим. Я прокрутила всего ничего, но за последнюю неделю – минимум раз в день. Страшно представить, что там выше по чатику. Да нет, была бы она в курсе – наверняка бы со мной поделилась.

И что же я думаю? «Надо ей срочно рассказать! Моя лучшая подруга собирается за этого подонка! Да он весь – один сплошной тревожный сигнал! Она должна обо всем узнать! Я обязана ей сообщить!» Так, что ли?

Нет. Я думаю: «Охренительно же».

Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос. От Маркуса я ничего другого и не ждала, а Кейли взбесится, если я ей расскажу, – хотя с ее-то двойными стандартами это дико смешно. И как же весело будет наблюдать, как разлетается вдребезги ее идеальная-преидеальная жизнь.

Она же с таким удовольствием смотрела, как разлетается вдребезги моя.

Тогда и видео не понадобится. Стану архитектором ее краха, даже не замарав руки.

Но я все-таки ее лучшая подруга, так что мое едва скрываемое злорадство выглядит для Франчески и Леона как праведный гнев и победное «Ага, попалась!». Все остальное сейчас неважно.

Леон поворачивается к Фран, а та съеживается, прижимая к себе наши с ней пустые стаканчики.

– Что-что? – напряженно повторяет он и бросает на меня мрачный взгляд. Я и бровью не веду. – Что это вообще за хрень? Ты знала об этом?

– Только что узнала. Мельком глянула на их переписку. Похоже, наш дорогой Маркус ходит налево.

Тут у Леона в глазах какое-то чувство – оно настолько не в тему, что я даже малость подвисаю. Точно такой же взгляд я изо всех сил пытаюсь спрятать.

Он ошалело переводит взгляд с меня на нее и обратно:

– Почему? Что он написал? Вы про то сообщение, которое он тебе сейчас прислал? Из-за этого весь сыр-бор? Дайте посмотреть.

Фран уже вся трясется, бедняжка, но возмущается прямо шикарно:

– Мы с Маркусом просто друзья. Нечего там смотреть, ясно? Я же не лезу в твой телефон в поисках всякой ерунды, из которой потом можно раздуть скандал. Но если так уж хочется – смотри. Давай! Мне скрывать нечего!

Она кое-как выуживает телефон одной свободной рукой, судорожно его разблокирует – на экране все еще открыта переписка – и швыряет на стол, после чего уносится прочь.

Лишь бы про овсяное молоко не забыла.

Леон хватает телефон еще до того, как сесть. Чуть не промахивается мимо стула – так увлекся сообщениями. Вижу, хмурится все сильнее: читает медленно, прокручивает вверх, потом обратно – боится что-то упустить, наверное. Наконец отрывается от телефона, смотрит на меня и говорит именно то, что я и ожидала:

– Я чего-то не понимаю? Ты же сказала, что он изменяет Кейли.

– Я такого не говорила.

Фыркаю и забираю телефон Фран, кладу его на стол. Симпатичный чехольчик – засушенные цветочки, розовые и желтые. Миленько. Банально, но миленько. Тычу пальцем в экран.

– Читай между строк, Леон. Смотри. Видишь, какие простыни он ей строчит? Думаешь почему? Зуб даю, это когда рядом нет Кейли – ушла куда-то, или дрыхнет, или еще чего. Это не то же самое, что перебрасываться короткими сообщениями весь день напролет. И он даже не отвечает на половину того, что она пишет, – просто сердечки ставит, чтобы изобразить внимание. А несчастная Фран, наверное, сидит себе и думает: «Надо же, как я ему интересна!» Ох, бедняжка.

Леон кивает – один раз, медленно, – но явно не догоняет.

– Ну смотри, на кой было отправлять ей селфи с голым торсом? Или вот это – из зала, в зеркале, после тренировки? Вот на хрена вообще? А теперь глянь, что он ей сейчас понаписал: «жалко, что ты там застряла», «без тебя будет совсем не то», «эх, была бы ты рядом» и прочая муть. Звучит по-дружески, да, но если ты в кого-то по уши влюблена, а он шлет тебе такие сообщения…

– …То воспринимается это совсем не по-дружески, – заключает он, наконец врубаясь.

Откидывается на спинку стула, трет рот ладонью, мрачно глядя на экран.

Они с Кейли совсем не похожи, даже удивительно. Она вся такая утонченная – острые черты лица, изящная фигурка, грациозная осанка, а Леон… ну, увалень. Квадратное лицо, приплюснутый нос, вечно взъерошенные волосы, здоровые ручищи и ножищи, ладони в мозолях. Он, конечно, тягает железо – вечно постит у себя скучнющие отчеты о своем прогрессе, – но у него совсем не образ типичного качка.

Иногда я думаю: если бы я всерьез захотела достать Кейли, вывести ее из себя – переспала бы с ее братцем.

Но это попахивает Фрейдом, и мне явно надо к психотерапевту, так что…

– Так, значит… – Леон покашливает, ерзает на стуле. – У них что, роман?

– Вряд ли. Разве что платонический…

– Я так и знал, что тут дело нечисто, когда Кей говорила про «офисную жену». В смысле, это же какое-то пенсионерское выражение. Это…

– Чистой воды пикми[17], – говорю я с умным видом.

И многозначительно качаю головой, хотя готова поспорить – Леон таких слов точно не знает. Ладно-ладно, пусть держит меня за дуру, раз я с ходу не могу вспомнить, кто такой Зевс, – а сам-то в молодежной культуре ни бум-бум.

– Я знал, что ее это задевает. Хотя она всегда делала вид, будто это просто какая-то затянувшаяся шутка.

– Ну да. А что еще делать в такой ситуации? Да она и сама не против безобидно пофлиртовать с парнями, когда мы выбираемся в бар или устраиваем ужин.

Леон слегка отшатывается:

– Не против?

Я закатываю глаза. Как будто у нас есть время на его розовые очки, когда речь идет о его сестрах. (Ясное дело, он скорее даст себя распять, чем признает, что его малышка Майлин уже знакома с алкоголем, но в последний раз, когда я ее видела, она была в дрова. И в предпоследний тоже.)

– Ладно, неважно, – продолжаю я. – Главное, что Кейли вечно ноет из-за этой «офисной жены», прилагающейся к Маркусу. А он вечно обставляет это как шутку. Послушать, как он отзывается о Франческе – ржет над ней, твердит, до чего же все это убого, – так ни за что не подумаешь…

Я фыркаю и обрываю себя на полуслове, чтобы не ляпнуть: «Хотя чего удивляться, это же Маркус».

До меня не сразу доходит, что это все-таки прозвучало вслух. И что это сказала не я. Что это сказал Леон. От которого я ни разу в жизни ни о ком дурного слова не слышала.

Восхитительный поворот событий. Прямо-таки феерический.

– Угу… – тяну я.

Это и достаточно невнятно, чтобы в случае чего отвертеться – а что такого, я просто слушаю! – и достаточно сочувственно, чтобы Леон не останавливался. Но он и не думает останавливаться:

– Эгоистичная сволочь. Я должен был… черт, мы все должны были понимать, что он выкинет нечто подобное. Я так и думал, что от него добра не жди. Мама еще когда говорила…

И моментально осекается – явно собирался вывалить что-то сочное и обличительное, но вовремя спохватился. Снова ерзает, сутулится и неловко откашливается.

– А твоя бабуля разве его не одобряла? – подначиваю я, упорно стараясь держать нейтральный тон.

Если Леон недолюбливает Маркуса, если его мама тоже… Кейли часто фыркает и закатывает глаза, когда заговаривает о поездках домой, это я сама знаю, – но она годами ноет про эти визиты к родным. Задолго до Маркуса ныла. Как будто она… переросла их, что ли. Ее задолбало мотаться туда-сюда, задолбали семейные ужины в тесном домишке, построенном по типовому проекту, задолбала необходимость ночевать в детской спальне, которую делила с Майлин. Задолбало непонимание, зачем ей Лондон, зачем сдавать шелковые блузки в химчистку и пить бабл-ти.

У нее теперь своя жизнь, родные в нее не вписываются. А с появлением Маркуса, похоже, и вовсе решила – да к черту их. Что еще логичнее, если он им всем поперек горла…

Ох уж эти драмы. О них она мне не докладывала.

Хочется схватить Леона за плечи и проорать «Колись уже!», чтобы вытрясти из него все грязные подробности, – но я сижу смирно, сложив руки, изображаю сочувствие и призываю на помощь его бабушку.

Ту самую бабушку, с которой Кейли вдрызг разругалась и которую называла старой сукой после их последней встречи. А потом лила крокодиловы слезы на похоронах.

Но Леона, похоже, так расстраивает одно упоминание бабушки, что у меня сердце кровью обливается. Это же так легко – повестись на очередную мелодраму Кейли и принять ее за чистую монету. Иногда забываю, что это просто переписанная история, где пуп земли – она. Но лицо Леона болезненно кривится, он с трудом сглатывает, даже, кажется, вот-вот слезу пустит… и я вспоминаю, как его бабуля приглядывала за мной на школьных каникулах, когда мои родители не могли. Как она учила меня печь лучшее в мире печенье с шоколадной крошкой…

До сих пор иногда его пеку, если надо взбодриться или когда хочется чего-нибудь уютного, чтобы отключить мозги.

Меня накрывает такой волной сострадания – и жалко Леона, и грустно из-за смерти его бабушки, и стыдно, что походя тыкаю его в больное, – что я протягиваю руку и кладу ему на плечо. У Леона дергаются губы – неловко пытается улыбнуться.

Но что бы он там ни собирался сказать о бабушке, Кейли или Маркусе – момент упущен: Франческа плюхает на стол три дымящихся бумажных стаканчика с видом человека, готового прыгнуть в пасть к волкам.