В классе Танька была младше всех, но ростом пошла в отца – высокая, тощая, нескладная. Так что малявкой ее никто обзывать не смел. Учились с Танькой дети как дети. В основном из семей работяг. Одноклас сников учеба интересовала мало. Но первая Танькина учительница Надежда Ивановна, дама крупная, статная, с парой золотых зубов во рту, не отчаивалась. Она твердо верила: в школе, как в армии, все упирается в дисциплину. Каждый новый первый класс она сразу брала в ежовые рукавицы и давала понять, что номера с несделанной домашкой, прогулами, опозданиями и прочими штучками здесь не пройдут. После уроков весь класс дружно оставался на продленку, и вариантов у первоклашек не было – юные хулиганы сидели за партами и, высунув синие от чернил языки, выводили прописи.
К Танькиным успехам Надежда Ивановна относилась с недоумением. Судя по тому, что ни мать, ни отец на родительские собрания не ходили, а Танька периодически являлась в школу с синяками на руках, жилось ей дома несладко. Все попытки поговорить по душам упирались в Танькин сияющий оптимизм, с каким та неизменно реагировала на вопросы типа: «А скажи, Танечка, тебя дома не обижают?» Победить эту солнечную улыбку было решительно невозможно. Чтото там было не так. Но что?
Между тем для самой Таньки мир обладал полной ясностью. Врать о происхождении своих синяков она зазорным не считала. Все представления о правильном и разумном, которые Танька вывела для себя очень рано, сводились к простой истине: ври, крутись, но выживи. Ее семья являла собой чистый и непреодолимый ужас. Танька привыкла к этому ужасу. Так был устроен мир. Танька и не подозревала, что он может быть устроен иначе. Она жила, как глубоководная рыба, приспособившаяся к страшному давлению водяной толщи, – подними ее ближе к поверхности, и рыбка не выживет. Как любой нормальный ребенок, она любила папу и маму. Любила их просто по факту своей неразрывной связи с ними. В конце концов, именно в дом родителей она каждый день возвращалась из школы. Она хотела любить сама и любила, не требуя, чтобы мать и отец отвечали ей тем же. Объясняя материнскую жестокость, она простодушно совершала ту самую ошибку, которая сломала немало детских жизней, – Танька во всем винила себя.
Дом Танькиной души состоял как бы из двух не связанных между собой этажей – верхнего, где жила сама Танька, и подвального, где располагалась семья. Так ей удавалось сохранить статускво между ужасом, собственной виной и любовью. Верхний этаж этого дома продувался ветром свободы и освещался солнцем распирающей ее радости. Там было чисто прибрано, все сияло золотом и цветистой парчой. Окна были открыты настежь, и ветер играл в догонялки с легкими белыми занавесками. В этих просторных залах жила девчонка, которая носилась по двору с толпой пацанов, вела их за собой в казакахразбойниках и придумывала новые игры по сюжетам Фенимора Купера и Александра Дюма. Двери в этот веселый мир распахивались сразу, как только за Танькой захлопывалась дверь ее квартиры. Но стоило ей вернуться домой, как она попадала в темный душный подвал, где надо было забиться в угол, затихнуть, и так, в безмолвии и страхе, пересидеть мрачные семейные вечера и утра. Танька вроде бы улыбалась, чтото говорила, мыла посуду, но все это было лишь полужизнью.
Она видела свою главную задачу в том, чтобы исключить любой контакт между верхним этажом и подвалом. Нужно было изолировать тьму нижнего мира, не дав ей распространиться и заразить собой парадные залы мира верхнего. Если бы сторонний наблюдатель увидел Таньку, скрюченную в своем подвале, он бы искренне не поверил, что это та самая девочка, которая с упоением скакала через веревочку во дворе. Собственно говоря, так и было: Танька с первых сознательных лет вела двойную жизнь. Дома в присутствии матери она чувствовала себя в состоянии хронического полуобморока. За пределами квартиры немедленно превращалась во всеобщую любимицу и заводилу. Завуч и мать обсуждали разных девочек. Танька существовала в двух лицах. Мать наблюдала задавленную страхом бестолочь. Завуч – огоньдевчонку, отличницу, бесстрашную и рисковую Таньку, сидеть с которой за одной партой мечтали все мальчишки ее класса. Танька никакой проблемы в этом двуличии не видела. Эти сосуды не сообщались. Обе Таньки включались и выключались простым поворотом ключа в замке.
С самого раннего детства, сколько себя помнила, Танька сопротивлялась, искала способ собственными силами притушить пожар истерической ярости, полыхавший в ее доме. Сначала она старалась во всем маму слушаться. Но быстро обнаружила, что ту послушание только раздражает. Потом Танька стала думать, что маме надо показать, как сильно дочь ее любит. Но и это приводило к тому же результату. Танька снова впадала в оцепенение и снова ощущала, как ядовитый воздух подвала парализует волю и стягивает горло удавкой. Она будто временно умирала, погружаясь в ледяное бесчувствие. Эта способность отключаться спасала, когда мать ее била. Таньке никогда не приходило в голову заплакать или хотя бы увернуться от ударов. Она просто исчезала. Танька даже боли почти не чувствовала. Та же способность исчезать из реальности счастливо избавляла ее и от жалости к себе, которую выбрали в качестве утешения оба ее родителя.
Отец обращал на дочь еще меньше внимания, чем мать. Он смотрел на нее пустыми глазами, вяло улыбался и при любом удобном случае старался уйти из дома. Водка дарила Глебу тихую радость умиротворения. Танька это понимала и не была в обиде. Страны, куда они с отцом уходили от страшных материнских скандалов, оказались разными. Без общей границы.