Куда больше, нежели политические грозы, Таню волновало соотношение музыки и голоса в опере. Она брала самые дешевые билеты на верхние ярусы Большого, оттуда сцена виднелась только разрозненными кусочками далеко внизу, и слушала «Паяцев» Леонкавалло. Едва занавес поднимался, она просто исчезала из мира людей, уходя в пространство звука.
Сюжеты опер ее интересовали мало. Только музыка, только голоса. Она изучала полифонию звуков, расплетая туго свитые ленты арий на мелодические линии. Действие оперы разворачивалось для нее не в драме Паяца и Коломбины, а в полифоническом развитии множества наложенных друг на друга действий. Музыка и глубокая тьма зала позволяли ей надеть шапкуневидимку и войти, наконец, в область чистой математики. На три часа она переставала быть человеком, превращаясь в некую функцию самой себя.
Для Тани это было чемто вроде охоты на невидимые сущности математических миров. Каждое такое погружение приносило добычу – одну или две новые идеи. Она сосредоточивалась на ослепительной реальности логики. После спектакля ей больше всего хотелось остаться в одиночестве, окончательно выпасть из шумной и безалаберной студенческой жизни.
На лекциях Таня давно уже скучала, поскольку всю университетскую математику освоила к концу третьего курса. Теперь в универе она только присутствовала, голова же была занята задачей равенства классов. Преподаватели знали, что математические знания Тани выходят далеко за рамки программы. Их отношение к ней варьировалось в широком диапазоне от чисто спортивного желания завалить на экзамене до молчаливого уважения. Она это понимала, и постепенно ее единственным способом защиты становилось смиренное и молчаливое одиночество. Она избегала и студентов, и преподавателей. Только Маркова она считала своим учителем. Но когда мозг начинал бунтовать от усталости, Таня находила в коридорах ВЦ Молодилина, они звонили Диме и отправлялись на свои традиционные прогулки по Москве.
Летом 1991 года она сдала последний экзамен и получила красный диплом мехмата. В стране действовала карточная система, магазинные полки опустели, а в воздухе витало предчувствие конца эпохи. Но Таню все это мало беспокоило. Она жила в счастливом кармане времени, куда почти не проникали внешние бури. С окончанием универа для нее ничего не изменилось: Марков оставил ее в аспирантуре, а ВЦ повысил до научного сотрудника. Зарплаты и аспирантской стипендии вполне хватало на жизнь. Единственной переменой стал переезд из студенческого общежития в аспирантское, в главном здании.
Осенью того же года Тане позвонили из деканата. Молоденькая секретарша напряженным голосом попросила забрать телеграмму на ее имя. Таня пришла в деканат и приняла из ее рук сообщение о том, что ее мать, Зайцева Оксана Петровна, скончалась в Шахунье от сердечного приступа. Похороны состоятся через два дня.
Вся боль и ужас ее детства эхом отозвались в памяти. Страшный подвал, где ее некогда пыталась запереть мать, давно забылся. Возможно, надо было заплакать, но слезы не текли. Она вернулась в общагу, кинула в сумку зубную щетку и отправилась на Казанский вокзал.
Шахунья почти не изменилась. На дворе стоял теплый октябрь. Деревья едва начали желтеть, в садах и по пыльным обочинам доцветали поздние астры. В палисадниках клонили звездные головы георгины и потрепанные за лето солнечные шары. Таня достала старый ключ от квартиры, в которой не была уже почти десять лет. Ключ вошел в замочную скважину легко, как будто она заперла обитую рваным дерматином дверь только этим утром. Все в квартире осталось попрежнему. Только еще сильнее протерся диван, а обивка кресла, в котором мать обычно смотрела телевизор, и вовсе порвалась. По углам комнат, в шкафах и на антресолях громоздились огромные неопрятные тюки со старым барахлом. Мать, совершенно одинокая, заразилась мелочным скопидомством и ничего не выбрасывала. Тусклые, давно не мытые окна, скудный быт, наваленное повсюду тряпье – Таня оглядывалась вокруг и понимала, что это не ее дом, не ее жизнь. Мать изгнала отсюда и дочь, и отца и заблудилась окончательно в непроходимой жалости к самой себе.
Бледное лицо матери в гробу не выражало ничего: ни покоя, ни злобы, ни предсмертного просветления, как будто это было лицо не человека, а пластиковой куклы. Глядя на нее, Таня почувствовала, как внутри зашевелился старый, почти забытый страх. Теперь он был похож на сдутый воздушный шарик с опавшими боками. Похороны прошли быстро и тихо. От морга до кладбища доехали на автобусе. Провожали мать только двое – Таня и какойто невысокий остроносый человечек, пришедший из депо по поручению месткома.
– Примите соболезнования от коллег вашей мамы, – неловко, не глядя ей в глаза, пробормотал работник депо.
Таня кивнула.
– Вы с ней в бухгалтерии работали?
Тот испуганно покосился, как будто она требовала выдать государственную тайну.
– Нет. Я из цеха, контролер.
– А что же из бухгалтерии никто не пришел?
Остроносый смутился.
– Да знаете, както… конец месяца, отчеты…
– Она до последнего дня работала?
– А как же, ушла вечером домой, а по дороге ее инфаркт и прихватил. Ей многие завидуют даже – быстрая смерть, ничего и не почувствовала.
– Чему ж завидовать? – усмехнулась Таня. – Она не старая была.
– Ой, вы меня извините, сболтнул, не подумав, – засуетился месткомовец, – я не то хотел сказать… Ну, вы понимаете… Я вот, знаете, очень боли боюсь.
Тане стало противно, и она отвернулась. За окном мелькали старые шахунские избы и новенькие кирпичные коттеджи. Девчонки с мятыми бантами в косичках шли из школы, размахивая портфелями. Вот эти грязные деревенские улочки, покосившиеся заборы с разлапистыми купами золотых шаров, веники золотарника, пожухлая лебеда в придорожных канавах, крик петухов со дворов – вот что она любила горячей нежной любовью детства.
На кладбище с его разномастными могильными оградами, неполотой травой и разноцветными искусственными венками на свежих могилах на нее повеяло какойто простодушной торжественностью, словно в деревенской церкви. У выкопанной ямы ждали мужики с лопатами. Гроб быстро закрыли и опустили в могилу.
– Надо бы сказать пару слов, – внезапно засуетился остроносый.
– Не надо, – резко ответила Таня и бросила на крышку гроба ком земли.
Могильщики заработали лопатами. Через десять минут у Таниных ног возвышался свежий земляной холмик. Табличка с именем и датами жизни была воткнута у изголовья. Месткомовец положил сверху венок от депо и заторопилсяся:
– Ну, я пойду. Мне на работу бы успеть…
– Да, конечно, – отозвалась Таня.
– Вы, если что помочь там, ну, я не знаю, вы обращайтесь, – пробормотал он и убежал.
Ушли и могильщики. Таня присела на покосившуюся скамеечку у соседней могилы. Пахло свежей землей и прелыми осенними листьями. Внезапно ветер принес запах поздних флоксов, и Таня заплакала. В ее детстве было столько боли, страха, отчаяния, а теперь от всего этого не осталось ничего. Только щебет воробьев в редких кладбищенских березках да вот грустный аромат цветов. Несчастная больная мать наконец смешалась с землей, которая ее, конечно, простила.
Таня хотела понять, зачем все это было в ее жизни. Она подняла голову и сквозь слезы увидела над собой бледное, наполненное рассеянным солнечным светом небо Шахуньи. Мир уже все сказал. Настала ее очередь. Надо было отвечать.
По дороге домой ее ктото окликнул.
– Танька, ты, что ли? – Высокий молодой мужик в замурзанной спецовке шел навстречу и широко улыбался.
Таня с трудом узнала Витьку Гребня, которому в школе упорно объясняла математику на переменах.
– Здорово! – Гребень с размаху хлопнул ее по плечу. – А я смотрю, ты, не ты? А потом вспомнил. Оксана Петровна померла ж на днях. Хоронить приехала?
– Вот только с кладбища. Как ты? Работаешь?
Оказалось, Витька не подвел. Окончил училище, стал хорошим сварщиком, отслужил, вернулся и сразу на стройку. Теперь подумывал ехать в Горький. Скоро женится на Ленке Гуськовой из параллельного класса.
– А тыто как? Уехала, никого не предупредила. Без тебя в классе скучно стало. Но математику я с тех пор всегда на пятерки сдавал. Меня в училище математичка обожала. Благодаря тебе. Я ждал, ты вернешься. Вдруг, думаю…
Таня пожала плечами.
– Училась, теперь работаю. Много всего.
– Да я, в общем, знал, что не вернешься, – вздохнул Витька, – про Оксану Петровнуто все понимал. И синяки у тебя я видел. Тяжелая была женщина. Девки в депо ее сильно не любили.
– Давай не будем об этом.
– А знаешь, у меня телефон старый остался. Не забыла еще? Я для тебя – всё. Ты, можно сказать, из меня человека сделала. Если бы не ты, не знаю, как бы сложилось…
Таня улыбнулась и вдруг обхватила лохматую Витькину голову и, прижавшись к его шершавой небритой щеке, снова заплакала. Витька долго стоял молча и совершенно неподвижно, будто боясь спугнуть бабочку у себя на плече. Наконец Танька отстранилась и, не прощаясь, ушла. Витька долго смотрел ей вслед, тихо матерился и ломал в пальцах одну сигарету за другой.