Оксана не любила, когда дочь приходила поздно, но еще больше не любила, когда та сидела дома. Скандал ждал Таньку в любом случае. Она выбрала первый вариант. Уроки она уже сделала и решила зайти к отцу на работу – обсудить идею с интернатом. Отец никогда особенно не радовался ее появлениям. Он давно пребывал в том не вполне отчетливом состоянии легкого алкогольного забвения, когда никаких обязательств перед семьей у него не оставалось. Танька это знала. Но даже сквозь это безразличие он все же был способен порой дать ей совет или хотя бы выслушать.

На улице смеркалось. Танька шла по расхлябанным шахунским тротуарам, где вместо асфальта было одно название. Под ногами хрустел грязный весенний ледок. Идти ей предстояло минут двадцать, и Танька в своей жидкой курточке быстро замерзла. Наконец впереди показалась беленая строжка – заводская проходная. На краснокирпичном торце молочного цеха, выступавшем над глухим забором, красовался плакат «Слава труду». Танька вошла в проходную, где попивал чай вохровец дядя Женя.

– Здрасьте, дядь Жень, – попионерски звонко сказала Танька.

Дядя Женя засуетился и стал пристраивать к носу старые круглые очки.

– Тань, ты, что ли?

– Ага. На улицето холодает. Вы как, в ночь сегодня?

– Не, не. – Дядя Женя уже нацепил очки, и лицо его сияло удовольствием. Таньку на заводе знали все. Знали и любили. Веселая, милая девчонка, со всеми поздоровается, про детишек спросит, – тихому алкашу, ее папаше, с дочерью повезло.

– Через час уж смену сдам. Петька придет заместо меня. Ты Петькуто знаешь? – захрипел дядя Женя, прокашливаясь.

– А то я Петьку не знаю, – засмеялась Танька. – Как зыркнет, всю ночь потом не спишь. Зато всех бандитов вам переловит.

– Как же, переловит он. Глаза зальет и на боковую – вот и все бандиты, – добродушно заулыбался дядя Женя. – Ты к отцу?

– Ага.

– Проходи давай. В лаборатории он, у себя, – дядя Женя нахмурился. – С обеда уж принял. Видал его часа три назад. Строгий такой, идет как на параде. Ну все, думаю, начальник наш опять набрался. Мужику еще сорока нет, а он уж так… Приглядела бы ты за ним.

– Ох, дядя Женя, а то он меня слушает? – Танька умела с каждым говорить как своя. Ей самой нравилось чувствовать себя разной.

– Это да, – вздохнул дядя Женя, – уж если кто начал пить, ему всё нипочем. Ты иди, иди. Может, до дома его проводишь. А то не упал бы где по морозу…

Танька, проскользнув сквозь скрипучий турникет, направилась к двухэтажному зданию цеха. Дернула дверь, за которой раздавался звонкий девичий смех. Лаборантки, Люся и Рая, дружно обернулись. Рая стояла на стуле и, задрав юбку, демонстрировала новые сапоги.

– Стучаться надо, когда входишь, – грубо бросила Люся и снова принялась разглядывать подружкину обновку.

– Дорогие, Люсь, ужас, – жаловалась Рая, вертясь на стуле. – Но оно того стоит, а?

Танька, не обращая внимания на девиц, прошла к отцу в кабинет. Дядя Гриша, верный товарищ по пьянкам, уже был тут. Ополовиненная бутылка стояла на столе, на газетке были разложены мятые бутерброды с колбасой.

– О, Танечка пришла, – забормотал дядя Гриша, – здравствуй, детка. Мы тут, видишь, с папой празднуем. У нас сегодня что, Глеб? Мы что празднуем?

– Получку, – вздохнул отец. – Танечка, ты маме не говори, хорошо? Я вечером приду уже трезвый.

Таньке стало противно. Она закусила губу и молчала, соображая, есть ли смысл обсуждать с отцом свой план насчет интерната. И все же решилась.

– Пап, слушай, – она обошла стол и уселась перед отцом, как бы отодвигая дядю Гришу на второй план. – У меня мысль одна появилась. Хочу обсудить.

Отец с готовностью закивал.

– Конечно, Тань, ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.

Танька усмехнулась.

– Я тут узнала, в Горьком есть школаинтернат с математическим уклоном. Я хочу туда поступить на будущий год. Там все есть. Кормят, учат, в общем, все. Вам с мамой без меня тут лучше будет. А я учиться хочу.

Отец поднял на нее отекшие глаза и грустно улыбнулся.

– Математика… царица наук. А что у тебя по математике?

– Пятерка. Ну и вообще мне здесь уже неинтересно.

Отец глянул на Гришу, наливавшего очередной стопарик, хотел чтото сказать, но потерял нить и растерянно обернулся к Таньке.

– А? Что? Тебе математика неинтересна?

– Да нет, пап, – Танька уже понимала, что разговора не выйдет, – мне как раз математика очень интересна. А в Горьком школа сильнее, чем наша.

– Танечка, математика – это очень сложно. Я, конечно, рад, что она тебе нравится, но ведь это не для девочки, понимаешь? Хотя мать тоже любила математику. Когда мы с ней познакомились… Знаешь, тогда сирень цвела…

Отец опять поплыл и привычно потянулся к стакану.

– Так ты чего хочешь, я не понимаю? – сказал он с внезапным раздражением. Его тянуло выпить, но при дочери было както неудобно.

– Я хочу поступить в школуинтернат в Горьком, – настойчиво повторила Танька, не давая отцу забыться.

– А, в Горьком… Ну, я не против. Раз так, можно попробовать.

– Ты с мамой сможешь об этом поговорить?

– С мамой? Ну давай, да, сегодня же вечером приду и поговорю. – Отец уже нервничал и поглядывал на Гришу, который закусывал бутербродом.

– Ты дойтито сможешь? Ты уж и так хорош, – заметила Танька.

– Танька, дурадевка, ты как с отцом разговариваешь? – встрял дядя Гриша.

– Гриш, ты это… помолчи, – буркнул отец. – Я приду, Танечка, ты не думай, конечно, приду. Куда ж я денусь? Тань, ты иди, не волнуйся, уроки делай. А я часам к девяти… Обязательно…

– Может, вместе пойдем? – предложила Танька, понимая, что отец откажется.

– Нет, ты что? – совсем разнервничался он, – мне тут еще надо…

Танька вышла из кабинета, слушая, как за спиной звенят стаканы.