Если бы он сказал: «Я знаю, как управлять вероятностью», — я бы от досады всплакнул. Чайники всегда знают. Но он сказал: «Я умею».

— Значит, сначала покажу самое простое, — сам себе, задумчиво, сообщил Эдуард, глядя куда-то вниз и указательный палец к губам приставив. — С самого простого, ага... — он отрешенно покопался в карманах, — Вот, смотрите, монетка, рубль. Выбирайте сторону.

Я выбрал орла, я всегда его выбираю.

— Орел!

Эдуард недовольно поморщился.

— Реверс, значит. Гм. Я-то всегда аверс выбираю, но ничего, попробуем. Смотрите!

И щелчком пальца подкинул монетку вверх. Та упала на стол — конечно же, орлом кверху.

— Опять смотрите!

Опять орлом.

— Опять!

Опять. И так раз десять или пятнадцать.

Я помрачнел. Я понял, что имею дело не с чайником, а с мошенником. Я бы тут же прекратил это безобразие, но мне как истинному исследователю (между нами, истинными исследователями, говоря) была интересна суть его аферы, то, каким именно образом он попытается выкачать из меня мои кровные и очень малые деньги. Исчезающе малые, надо бы вам сказать.

— Не верите, — догадался Эдуард в тот же самый момент. — О-хо-хо. Никто не верит, это естественно. Тогда попробуйте сами, своей монеткой.

— А играть, конечно, будем на деньги, — догадался я.

Эдуард снова обдал меня своей заразительной, если не сказать заразной, улыбкой.

— Экий вы, Константин Константинович!

— Можно Костя.

— Но не нужно пока. Уверяю вас, все будет совершенно бесплатно. Ну?

Ладно. Я достал пятирублевую монету (не размениваться же на рубль!), подбросил ее, правда, неудачно — она скатилась со стола и улеглась у эдуардового ботинка, давно не чищенного.

— Решка! — победно воскликнул я, наклоняясь, чтобы поднять.

— Ай-ай-ай! Ну надо же, — улыбнувшись на этот раз саркастически, сказал Эдуард. — Ну-ка, повторим еще разик!

На этот разик пятирублевка упала на стол и, покружившись, вновь упала на решку.

— Хе-хе, — выразительно сказал я.

— А еще?

Снова выпала решка.

И так, не поверите, пятьдесят раз подряд, я собственноручно считал.

— Теперь убедились?

Я пожал плечами.

— Допустим.

Ни черта я на самом деле не убедился, но мне стало совсем уже интересно — ну, понятно же, что мне показали пусть очень убедительный, но все-таки фокус. С этим можно выступать, это может приносить деньги, но а вдруг нет? Вдруг никакого фокуса нет и все происходит на самом деле?

Не совсем чайник Эдуард Мужчин проинспектировал мое состояние, облегченно вздохнул, вальяжно расположился на моем стуле (не забыв обдать меня еще раз своей фирменной улыбкой) и, наконец, оставил в покое ручку от своей чертовой сумки на колесиках, на которую я не переставал посматривать с беспокойством.

— На самом деле, уважаемый Константин Константинович...

— Повторяю, можно просто Костя, — в свои почти сорок лет я чувствую себя двадцатилетним и вдобавок ненавижу свои труднопроизносимые имя-отчество.

— Лэйта мэйби, — ни с того, ни с сего Эдуард вдруг перешел на английский, — а сейчас... э-э-э... так вот, на самом деле, игра с тервером, то есть с теорией вероятностей, на таком уровне, как бросание монет, — это сущая мелочь по сравнению с теми возможностями, которыми я сейчас располагаю на основании разработанной мной единолично теории и, как ее следствие, создании мною некоего устройства, аппарата, которому я дал имя «усижел», то есть усилитель желаний. Ну, вы понимаете. Уси — это первые три буквы от слова «усилитель», а жел — первые три буквы от слова «желание». Вместе подумается усижел. А?

Меня передернуло.

Есть люди, тонко воспринимающие краски мира, художники, — их коробит от безвкусицы цветовой гаммы. Есть тонко воспринимающие музыку — они бесятся от фальшивой ноты. Точно так же я, человек, очень восприимчивый к звукам, облеченным в слова, с трудом переношу словесные несоответствия или безвкусицы. Меня переворачивает, когда человек говорит «вовнутрь» или, например, «двух тысяч десятый год». Нет такого слова «вовнутрь», есть слово «внутрь», уже имеющее в свое составе предлог «в» в качестве приставки, незачем прибавлять еще один. Много таких буквосочетаний, которые меня бесят. Путч девяносто первого я не принял сразу и навсегда, еще про танки в Москве не знал, еще «Лебединому озеру» по телевизору удивлялся, а только услышал эту омерзительную для слуха аббревиатуру — ГКЧП.

Такое же впечатление произвело на меня словообразование, любовно сочиненное Эдуардом — усижел. Убить был готов.

Эдуард, до тех пор остро воспринимавший всё, о чем я только подумал, на этот раз остался глухим.

— Так вот, усижел. Началось, уважаемый Конст... э-э-э... началось все именно с подбрасывания монет. Сейчас-то я работаю в одной частной фирме, и даже почти по специальности, а раньше был чистым математиком. Мехмат за плечами, потом Стекловка, потом не выдержал атмосферы, ушел в программеры, то есть с математикой, изволите ли видеть, у меня всегда были особенные, даже, я бы сказал, интимные отношения. И с некоторых, извините, не скажу с каких, пор меня стала тревожить теория вероятностей.

Странное, очень странное впечатление производил на меня Эдуард — казалось, что составлен он из частей, принадлежащих разным, порой до противоположности разным людям — наивному юноше, чуть не подростку с ослепляющей улыбкой и не менее ослепляющим обаянием и одновременно почти старику, туповатому, но со встрепанной под Эйнштейна и сивой от возраста шевелюрой, бьющей из-под тюбетейки, или что у него там было на голове, подобно взрыву; зануде и неряхе невероятному; необычайно энергичному, напористому и одновременно до болезненности не уверенному в себе человеку (это последнее я потом в нем отметил, сначала не замечал); искреннему до последней мозговой клеточки и одновременно подозрительному, недоверчивому, следящему, изнасильно врущему; наконец, эта его витиеватая речь — она уж точно не подходила ни под одну из его частей, всему противоречила, в особенности придуманному им термину «усижел». Я даже подумал однажды, сосредоточась на Эдуарде: «Может, мы все такие, только у нас это проявляется не так заметно?». И сам себе тогда ответил, что нет, не может этого быть.

Эдуард не составлял единого целого, все время одна из частей в нем непозволительно выпирала, отчаянно противореча всем остальным. Оттого производил он чувство жалости и виртуальное ощущение запаха немытых носков — так-то от него слабо пахло дешевым одеколоном, хотя был ведь небрит дня, пожалуй, что два.

Суть его длинного и не то чтобы сбивчивого, но перенасыщенного лишними подробностями рассказа сводилась к следующему (уж извините, я тоже подробно преподнесу):

В некий момент Эдуард решил проверить теорию вероятностей (что само по себе и глупо, и разумно в одинаковой степени) и стал подкидывать монетку, фиксируя результат. Вероятности выпадения аверса или реверса, то есть решки или орла, должны были по теории составлять пятьдесят процентов — это всякий знает. Но поскольку, как считал Эдуард, эту очевидную истину никто всерьёз не проверял, ее следовало подтвердить экспериментально. Занимался он этим делом примерно с полгода — и в свободное время и даже в ущерб рабочем). Пару раз терял записи и вынужден был начинать снова, и каждый раз его любимый аверс выпадал почему-то с вероятностью не 50, а 54 процента.

Причем наблюдалась систематическая странность — эти 54 процента начинали выпадать уже при относительно малом, статистически недостоверном числе бросков, но выпадали каждый раз. Потом, при увеличении числа бросков, ситуация потихоньку начинала вписываться в теорию и вероятность выпадения решки становилась очень близкой к предписанным пятидесяти процентам. Но теория каждый раз торжествовала недолго — спустя какое-то время решка вновь начинала выпадать чаще и 54 процента возвращались.

Это наблюдение (насчет 54 процентов при малом числе бросков), конечно же, не имеющее никакого научного значения по причине чрезвычайно малой статистической достоверности результатов Эдуард, человек возбуждающийся и к тому же все-таки чайник, назвал «законом малых и больших чисел», но говорил о нем вскользь, почти стыдясь, причин явления, если оно и было, не понимал и вообще особенно не вдавался, потому что его интересовало другое — вот эти вот самые 54 процента.

Набив на ногте мозоль от подбрасывания, Эдуард наконец вспомнил, что он бывший программер и душа его имеет неразрывный линк с компом, и было бы куда проще, естественней и логичней подкидывать монету виртуально, то есть с помощью компьютерной программы, что намного быстрей.

Тут, правда, возникла проблема — существующие программы-генераторы случайных чисел, имеющиеся в широком доступе, то есть, как их называют, шароварные, на самом деле плохо отслеживают случайные выпадения «чет-нечет». Более серьезные генераторы требовали подключения к более серьезным установкам национального значения типа ускорителей, мезонных фабрик, нейтринных ловушек и так далее, куда существующий Интернет пока не всегда дает открытого доступа. Пришлось вспомнить прежние навыки и соорудить собственную «прогу» (еще одно омерзительное слово эпохи перемен).

Натолкнувшись на это слово, я немножечко понял проблему моего чайника, связанного с «усижелом» — человек, попадающий в новый, только что зарождающийся мир, где для новых объектов еще не существует устоявшихся определений, выдумывает эти определения сам, и далеко не все из них соответствуют нотной музыке нового или хотя бы старого, привычного всем нам, языка; в результате рождаются резко фальшивящие слова типа «проги» или «емейла», хотя в это же время возникают очень даже приличные на вкус буквообразования, скажем, «сисадмин», что означает, как, вероятно, знает образованный читатель, «системный администратор»; это ненадолго, но человек, привыкший иметь дело с таким вечно фальшивящим языком, перестает улавливать словесную музыку и, встретившись с необходимостью придумать новое слово, придумывает его, абсолютно не учитывая эту самую музыку — он к ней глух. Что-то подобное, подозреваю, произошло и с бывшим программером Эдуардом Мужчиным).

Новая прога тоже идеальной не была, но приближалась к идеалу на еще одну пару знаков после занятой, а этого уже было достаточно. Когда Эдуард ее запустил, его ждало разочарование, которое можно было бы воспринять как закономерное — компьютер честно отслеживал предписанные теорией значения, и аверс с реверсом, по достижении некоего достаточно большого числа бросков, выпадали, как им и следует, с равными вероятностями, то есть по 50 процентов каждому.

Лег семьсот назад, если не ошибаюсь, жил такой очень интересный человек, известный нам как Уильям из Оккама философ, теолог и так далее. Он, как говорят энциклопедии, много чего напридумывал, но оставил главное — «закон бережливости», который потом обозвали бритвой Оккама. Неизвестно, когда точно он умер и где вблизи Мюнхена был похоронен, по, говорят, па могильном камне его были выбиты слова: « What can be done with fewer is done in vain with more«. Вообще-то, по тогдашним правилам, этот закон следовало писать на латыни, я тут в Интернете нашел, и звучал бы он так — Entia non sunt multiplicanda sine necessitate. По-английски все-так и лучше звучит, стихами, а по-русски более или менее точно переводится как «То, что можно сделать с меньшим количеством предположений, бесполезно делать с бОльшим».

Семьсот лет — это вам не чихнуть, поэтому сегодня бритва Оккама звучит несколько иначе — что-то наподобие «Не выдумывай новых сущностей, если явление можно описать с помощью уже имеющихся». Про сущности Уильям из Оккама вообще не упоминал. Это его упущение. Искажение первоначальной мысли древнего философа мне кажется правильным — на его законе бережливости строится вся сегодняшняя наука, так раздражающая любителей перевернуть мир. По отношению к чайнику Эдуарду это звучит примерно так — не придумывай, что ты можешь управлять вероятностью, если твои несчастные 0,54 можно объяснить по-другому, без привлечения барабашек разного рода.

Но Эдуард, повторюсь, был по большому счету все-таки чайником — теоретически признавая абсолютную и полную необходимость в бритве Оккама, он все-таки не отвергал наличие в мире еще неизвестных сущностей и, больше того, всячески старался их обнаружить. Поэтому, когда он уже придумал вполне приемлемые объяснения своим 54 процентам, когда, морщась и посыпая голову пеплом, он уже был готов отказаться от своей идеи управлять вероятностями, прочитал он в одном математическом журнале статью коллеги (фамилию забыл, но не русский), знакомого ему по паре международных конференций, очень авторитетного и весьма цитируемого математика, который тоже столкнулся с чем-то подобным и родил некую идею о разнице между реальным и компьютерным мирами в смысле теории вероятностей.

Чтобы не потерять имиджа и не прослыть сумасшедшим, что означало бы для него потерю грантов и приглашений на конференции, этот его коллега изложил свою теорию или, скажем, сомнения в теориях предыдущих и устоявшихся, туманно, вскользь, в виде недоуменных вопросов и ни к чему не обязывающими вопросами.

Но этого хватило, Эдуард воспрял. Он написал коллеге электрическое письмо, тот ответил, причем в ответе был куда более откровенен, даже, скажем так, разъярен, и сомнения свои выразил в виде умопомрачительной гипотезы, которую я не понял принципиально.

Это мое упущение, тем более обидное по той причине, что в дальнейшем гипотеза оказалась неверной, она, по словам великого Бора, была «недостаточно безумной, чтобы быть верной». Но она подтолкнула Эдуарда к идее, которая уже давно и мучительно формировалась в его мозгу — ну, вы знаете это чувство, когда ты никак не можешь вспомнить человека, которого недавно видел в трамвае, и ведь главное, что он с тем же недоумением смотрел на вас. И вдруг бац — да вот же оно!

Поскольку я, при всем своем высшем техническом, дальше интегрального и дифференциального исчисления, науку математику превзойти не сумел, а что превзошел, благополучно и безо всякого сожаления тут же и позабыл, то опять же эту гипотезу пересказать не могу, могу только сказать, что в ней Эдуард попробовал математически определить такую вещь, как желание. С одной стороны, решительно заявляю — я до сих пор не представляю, что это можно определить математически и вообще уверен, что невозможно. С другой... черт его знает — математика вообще имеет патологическую тягу к обращению с эфемерными величинами.

— Мир, — говорил Эдуард, — имеет, как известно, одиннадцать измерений, одно из них время. Не удивляйтесь (я не удивлялся, я давно об этом слышал, таки все-таки научный обозреватель), это потому что семь измерений при Большом Взрыве, Бигбэнге, грубо говоря, свернулись в спиральки квантового размера и теперь их глазами не пощупать. Мне всегда интуитивно мешало это число, «одиннадцать» — должно быть все-таки десять. Когда я прочитал отчаянное письмо моего коллеги, то понял то, что давно, в сущности, знал из квантовой космологии — время потому и представляет загадку для нас, что его нет, что это измерение несуществующее, субъективное. Оно существует только для организмов, систем даже не разумных, но способных «осознавать» свое передвижение из точки в точку этого самого десятимерного безвременного пространства, неважно, что семь измерений, якобы в результате Большого Взрыва, свернулись в тугие спиральки квантового размера.

Но для Эдуарда становятся интересны организмы посложней, уже обладающие системой целей, системой желаний (это, по Эдуарду, отнюдь не одно и то же) и хотя бы рудиментами памяти.

— Мир — это не что-то движущееся, — втолковывал он жарко (здесь идет минимально и чисто грамматически отредактированная расшифровка из диктофона, который я включил, когда стало интересно — Эдуард благосклонно кивнул). — Это огромный, бесконечный набор бесконечных наборов из застывших мгновений, между которыми такие организмы передвигаются. Представьте себе колоду десятимерных карт, где есть абсолютно все варианты для таких застывших миров — и с вами, и без вас. Вот на одной из карт вы. В какой-то момент, под воздействием какой-то силы, уж не знаю, какой, хотя подозрения имеются, вы перескакиваете с карты на карту — не на любую, конечно, а только на ту, где вы тоже есть. Допустим, эти перескоки хаотичны и, разумеется, не соответствуют ни вашим желаниям (скажем, покушать или присоединить к свободной валентности атом водорода), ни вашим целям. Тогда в подавляющем большинстве случаев вы быстро умираете, то есть перескакиваете в мир, где вас нет и время для вас останавливается, либо силой собственного желания (здесь я не понял, но подумал, что он имеет в виду именно свое математическое определение желания) изменяете путь, по которому идут перескоки с карты на карту. В хаосе это сделать легко — пока вы один и ничьи желания не вступают в противоречия с вашими. Вы Бог, вы бессознательно, или потом почти бессознательно, начинаете творить физические законы в соответствии с вашими желаниями, управляющими миром и так называемым временем. На самом-то деле никаких законов вы не творите, а просто автоматически и довольно резко сужаете количество карт, на которые можете перескакивать.

— По идее, — говорил он, — могут существовать вселенные, где есть только одно живое, не хочу сказать разумное, существо. Хотел бы я на такую вселенную посмотреть. Одно могу сказать — они либо крайне недолговечны, либо, что то же самое, вечны — и там, наверное, ужасно скучно.

Как только появляются другие существа, с другими желаниями, количество ограничений на перескок, которые мы называем физическими законами, резко возрастает, и чтобы изменить какой-нибудь из них, необходимо желание более сильное, чем те, которые его мир создали.

Так формируются миры, — это все еще идет расшифровка Эдуарда, напоминаю, — со своими правилами, законами, космологией, расположением небесных тел, со своей жизнью, со своими удовлетворенными и, что важнее, неудовлетворенными желаниями, и чем больше живых организмов в таких мирах, тем выше устойчивость этих миров, их неуступчивость к новым желаниям, и тем, соответственно, несчастнее их обитатели.

Таков же и наш мир, мир, в котором миллиарды миллиардов, то есть просто непредставимое количество (миллиарды — это я так) живых существ с желаниями безнадежно скатываются с карты на карту; мир, в котором из множества прошлых и множество будущих выбрано только одно; мир, в котором из-за огромного, постоянно сменяющегося, но постоянно огромного количества обитателей все окостенело настолько, что от наших желаний уже, кажется, ничего не зависит... точней... ах, ну да, конечно!... мы должны реализовывать их сами, своими силами.

Но 0,54!

Что значат эти 54 процента выпадения аверсов?

Эдуард, слава те Господи, не зациклился, как сделал бы любой чайник, на собственной уникальности, которой несомненно обладал, не стал строить из себя гения, он и так об этом факте был осведомлен как никто другой, и принял как должное. Он вывел из этих процентов одну-единственную мысль — мир не так уж закостенел и в нем еще есть «пространство для манеувра».

Он не объяснил мне, в чем дело — во-первых, это занятие трудное, долгое и неблагодарное, а, во-вторых, существует такая штука, как интеллектуальная собственность и проистекающая из нее необходимость в соблюдении коммерческой тайны. Иначе говоря, не хотел Эдуард никому рассказывать в деталях суть своего открытия, тут уж ничего не поделаешь. Сказал просто, что разобрался с неувязкой насчет генератора случайных чисел — это, «в очень грубом приближении», как он меня тут же предупредил, математик хренов, что-то вроде подмира в нашем мире, очень еще несовершенном, потому как не очень сложном (я тащусь — это наш-то мир не очень, понимаете, сложен!), и очень-очень-очень сильным желанием в нем можно что-то изменить. Силою мысли, а не какими-нибудь там, не дай господи, революциями.

Так или иначе, толчок был дан и Эдуард зафонтанировал идеями. Идеи, как он признался, в подавляющем большинстве были идиотскими — ну, это и положено гениям, идиотически фонтанировать, — он даже сам их количества испугался, но потом все-таки поднапрягся и довольно быстро придумал свой... гм... «усижел». Просто переворачивает от этого слова.

Первая конструкция, как ей и положено, была очень несовершенной — Эдуард ее не воплотил не то что в железе, но даже и на бумаге толком не записал, так, почиркал что-то., Ее нельзя было реализовать — главным образом, потому, что пришлось вторгаться в область, очень далекую от специализации Эдуарда. Пришлось, короче, разбираться в электромагнитных шумах, идущих от мозга, а здесь Эдуард не понимал ничего. Но на его счастье, именно в этот момент существования нашего с вами мира сразу несколько исследовательских групп — одна в Германии, две других в США, еще одна, кажется, в Австралии, я уже точно не помню, — опубликовали в авторитетных журналах типа Nature, Science или PIOS Biology статьи о похожих работах. Там одни вживляли электроды в мозг полностью парализованного пациента, другие, менее садистски настроенные, накладывали эти электроды на выбритые участки черепа, ловили таким образом электромагнитные сигналы, идущие от мозга, обрабатывали через компьютер, а потом учили человека силой мысли двигать курсор на мониторе.

Эксперименты были в самом начале, хотя обещали в будущем революционные результаты, но Эдуарда интересовало совсем другое, и уровень, достигнутый учеными, очень низенький пока что для их целей, его вполне устраивал.

Покопавшись в Интернете, он сделал еще одно открытие — в германской группе засветился, не на первых, правда, ролях, его однокашник по МГУ. Долгое время он работал в Вычислительном центре РАН, потом не выдержал нищеты и, получив из Германии предложение, не захотел от него отказываться. В ВЦ РАН его быстро забыли, и Эдуарду пришлось изрядно повозиться, прежде чем он вышел на некоего Ивана Сидорова, который продолжал поддерживать с онемеченным приятелем неспешную и необременительную электронную связь. Эдуард включил все свое обаяние, обзавелся рекомендательным (естественно, электронным) письмом, написал в Германию в меру взволнованный и в меру деловой месседж и вскоре уже летел в Гамбург на Боинге компании D-Luft.

Кстати говоря, ради этой поездки Эдуард впервые использовал свое открытие в корыстных целях — чтобы добыть деньги, в которых он всегда отчаянно нуждался, хотя и сам не подозревал этого.

Он взял и пошел в казино.

Он стал играть в рулетку, в «красное» и «черное». Перед тем в том же самом благословенном Интернете он разыскал рецепт беспроигрышной игры. Ну, вы, наверное, знаете, это довольно распространенный рецепт с одним только минусом — выигрыш очень маленький. Можно сказать совсем никакой, одна фишка. Но если вам уж так не терпится, расскажу.

Игра ведется по принципу «два в степени эн минус один». То есть в случае постоянных проигрышей вы ставите на один и тот же цвет соответственно одну, две, четыре, восемь, шестнадцать и так далее фишек. При первом же попадании вы отыгрываете весь проигрыш и вдобавок получаете фишку в подарок. Надо обладать фантастическим невезением для того, чтобы за 5-6 ставок не выиграть ни одной (я, кстати, им обычно и обладаю). То есть, имея в запасе 63 фишки, можно безбоязненно начинать медленное, очень, заметим, медленное, восхождение к несметному богатству. Тут главное не впадать в азарт и при каждом выигрыше (одной-единственной фишки!) начинать все снова, с первоначальной ставкой в одну фишку. После 50-60 серий вы накапливаете капитал, достаточный для того, чтобы вести игру по удвоенным ставкам с практически гарантированным выигрышем. Здесь, правда, может вступить в игру теория вероятностей и похерить все ваши планы, но тут уж извиняйте, судьба.

При вероятности выпадения желаемого цвета не 0,5, а 0,54 ситуация кардинально не меняется, меняется только время, за которое вы успеваете накопить баснословную сумму — скажем, не 500 лет, а 490. Я не считал, но думаю, где-то так.

Денег у Эдуарда было очень мало, то есть совсем не было, но, как следует просчитав вероятности и немножечко подкорректировав систему игры (он не сказал, как, а только загадочно подмигнул), он пошел на риск, влез в долги и поставил все на игру в одном из интернет-казино. Как ни странно, идея сработала и даже очень, и через неделю, проведенную перед монитором практически без сна, Эдуард заработал сумму, достаточную для поездки в Гамбург туда и образно.

Поездка оказалась удачной. Однокашник, который занимался компьютерной частью эксперимента, после двух серьезных возлияний в многочисленных гаштетах западной части города свел Эдуарда с биологами, которые умели пить пиво, а насчет шнапса притворялись, будто умеют пить его только маленькими глоточками — как выяснилось, большие глоточки у них тоже очень даже здорово получались. Эдуард изобразил из себя «настоящего русского алкоголика» и еще два возлияния привели его к желанной цели — технологии регистрации мозговых биотоков и их соответствующей обработки.

Эдуард вообще-то не пил и даже не любил это дело. Ему очень не нравилось состояние оглупленного мозга, да и голова кружилась нещадно. Поэтому он очень огорчился, узнав позже, что нужную информацию мог бы получить и так, без мучительных возлияний.

Вернувшись в Москву, Эдуард принялся за изготовление своего усижела. Это опять потребовало денег, и он опять отправился в казино.

Словом, казино, деньги, друзья из других институтов, ворованные детали — и в результате первый вариант усижела. Потом опять казино, потому что первый усижел работал не очень здорово, опять деньги, опять друзья, или уж теперь скорей клиенты из других институтов — и вот, нате получите улучшенный вариант. Под оригинальным названием «0,54».

Эдуард подумывал о патенте, но так и не добрался до патентных организаций — не спрашивайте почему, потому что и так ясно, уж такой он был человек. Ни к чему ему, хотя, конечно, он «подумывал», идиот.

Я смотрел на него и, само собой, не верил ни одному его слову, точней, старался не верить, потому что на самом деле верил в каждую его запятую — все-таки я прекраснейшим образом понимал, что передо мной чайник, и доверять ему нельзя даже в спичке, не то, что в жизни. И надо его живенько отправить восвояси с его сумкой на колесиках, избавиться от него и продолжить работу, тем более, что у меня в то время наблюдался на всех фронтах, как говорит мой любимый друг Слава Ежиков, двойной полуальбац.

Он смотрел на меня со своего великого высока, распространялся передо мной, выкладывался, словно перед священником, то есть врал, но думал, что говорит истину в самой что ни на есть последнепервой инстанции, и очень неуклюже пытался заставить меня написать о нем, великом, статью. Вот скажите мне, почему не пришел он в «Известия» или «Коммерсантъ» с его рукопожатием на входной двери вместо обычной дверной ручки? Почему в жалкое издание пришел, еле дышащее, пусть и полуглянцевая у него обложка? Ведь вполне мог прийти и туда.

Потому что, когда я, наконец, в кучку собрался после его рассказа и в ответ на его выжидательный взгляд начал бормотать что-то, бледно напоминающее мою стандартною отповедь стандартному чайнику, он вдруг понимающе закивал головой, в том смысле, что ну конечно, у вас тоже мафия, и вас тоже не миновал мировой заговор, но вот у меня тут...

Он вскрыл, словно вспорол, свою сумку, суетливо начал рыться в ее почти бомжовом содержимом — какие-то майки, газеты, кульки с продуктами, вообще мусор, и наконец вдруг достал толстенную пачку долларов. Посмотрел на нее с некоторым недоумением и сказал:

— Это вам. Презент. От этого... От чистого сердца.

Я, вообще-то, признаюсь вам, не большой любитель «джинсы», то есть написания статей по заказу без соизволения вышестоящего начальства и, соответственно, не процента от выданных денег, а всей суммы целиком, но иногда пользуюсь, потому что денег иногда просто ужас как не хватает. Не рвусь, однако, и, сам инициативы не проявляю, поэтому бурным потоком джинса ко мне не идет. Так, иногда, по мелочи. Где сто долларов, где двести, а где вообще пятьдесят — нищему подсобить. Тем более, что у меня в тот момент проблемы возникли, главным образом, по причине безденежья. А тут — человек мне фокус показал с монетками, меня убедивший, а потом предъявил уже не монетку, а купюры, причем в относительно большом количестве и зеленого цвета... что ж я, дурак полный отказываться?

И я, конечно, сказал ему:

— Напишу. Вам когда надо?

И я почувствовал, увидел, товарищи, что Эдуарду стало неловко. То ли за меня, то ли за себя. Но он с готовностью закивал:

— Конечно, позавчера!

Я пересчитал. Было шестьсот долларов. В основном десятками и двадцатками, я себя даже киднеппером почувствовал, или кто у них там десятками и двадцатками берет, и чтобы уже потертые, в детективах про это чуть не через раз делается. У нас-то в ходу все больше сотенные. Но десятки или двадцатки, а хрустели они как новенькие. Что привлекало и, признаюсь, не настораживало ничуть.

В крупных изданиях за джинсу и тысячи долларов часто покажется мало, а то бывает, и десяти. Правда, говорят, такая джинса стоит «некоторого напряжения совести», на которую я, совестливый человек, могу пойти только в крайних обстоятельствах (то есть почти всегда, потому что они у меня почти всегда крайние). Ну, скажем, пойду за шестьсот долларов. Единовременно и без налоговой декларации. А тут шестьсот долларов за сущую ерунду, никак мою щепетильную совесть не ущемляющую.

Я глупо кивнул, не зная, что сказать.

Но вообще-то я, и правда, человек совестливый. Не в этом моя беда, но, как я понимаю, в этом моя загвоздка. Я мог прямо сейчас написать статью об Эдуарде и, соответственно, забыть о нем, как о страшном сне, я всегда моментально забываю уже написанные статьи. Только мне надо было понять, прощупать собственными глазами, прежде чем написать, я типа честный журналист, и это встречается, поверьте, не так уж редко, по крайней мере, не на ТВ. Потому я напросился к чайнику в гости. Он сказал, буду рад ждать вас завтра часикам к десяти. И на немыслимом бумажном обрывке записал адрес. А был уже вечер, потому мы пожали друг другу руки и направились в адреса — он в свой, я в свой.

Дома Катя устроила мне скандал умеренной баллльности, я так и не понял, за что, да, собственно, и так было бы понятно, если подумать, потому что Анечка прихворнула, а, значит, надо было что-то решать.

Вот тут-то и началось.