29 апреля – 10 июня 13778 года

Ариэль, Дурга и Агассис составили новый класс из трех студентов.

Лаврентида галопом пролетела с ними общий курс многомерной математики, призванный устранить пробелы в их образовании. Пропагандистская подготовка Дурги включала углубленное изучение теории игр, эпидемиологии и 3D-графики. Агассис уже владела убийственной сложностью гидрогазодинамики. Им материал давался легко.

Ариэля же мадам Бетельгауза выучила лишь азам арифметики в духе: у тебя было шесть мухоморов (помогают от надсадного кашля), и два из них ты дал мне (потому что у меня надсадный кашель; но зачем два? Одного больше чем достаточно)… Он ничего не понимал.

Плаванье оказалось еще сложнее математики.

У Ариэля был один-единственный талант – задерживать дыхание, а плавал он ужасно, и когда по указанию Лаврентиды нырял и выныривал, нырял и выныривал по десять раз кряду, то отдувался ничуть не меньше Дурги.

Они плавали в Прозрачном водоеме каждое утро и почти никогда не оказывались там одни. После колодца многие ученые нежились в теплой воде или болтали, сидя на бортике. Здесь, в хрустальной ясности, тела ученых – щуплые и дородные, хилые и мускулистые – проявлялись с каждой морщинкой и складочкой. Это было удивительно.

Хотя ноги у Ариэля окрепли, а ягодицы поняли свою задачу, он по-прежнему не мог донырнуть до дна. У Дурги дела шли не лучше.

Ей ни разу не удалось преодолеть асимптотический барьер – дно оставалось для нее недостижимым.

Агассис тем временем уже ныряла в перламутровые глубины Змииного колодца.

– Что ты нашла? – спросила ее Дурга. – Что там внизу?

Агассис начала было говорить, умолкла, начала снова и наконец пискнула:

– Там она!

Как-то утром, когда Ариэль и Дурга после очередной неудачи лежали на краю Прозрачного водоема, силясь отдышаться, Лаврентида сказала:

– Кажется, мы начали не с того конца. Давайте вы будете просто… привыкать к воде.

И теперь они на занятиях просто висели в воде, перебирая руками и ногами.

Пришла весна. Ветра уже не бушевали, как зимой; иногда выдавались совсем тихие дни. Ученые сменили зимние мантии на легкие туники. Ариэлю и Дурге вытащили из какой-то забытой кладовки ученические рубахи того же бледно-розового цвета, что вода в Прозрачном водоеме, а теплынь стояла такая, что другой одежды и не требовалось.

Все три студента получили по комнате в университетском дормитории. В каждой был одежный крюк на стене, письменный стол у окна и кровать – больше ничего. Дорожная одежда Дурги, аккуратно сложенная, вместе с браслетами отправилась в ящик письменного стола. Ариэль повесил кожаную куртку на крюк и больше не снимал.

Обрывы запестрели цветами. Иногда Ариэль примечал танцующих над ними пчел. Где-то их дожидался олень.

На уроках Лаврентиды маячили непостижимые разумом сорок три миллиона Змииных измерений. У Ариэля при попытке о них думать по-прежнему заклинивало мозги; я ощущал это как неприятную встряску.

Ариэль и Дурга зазубрили первые сто измерений реальности.

На фундамент времени добавлялась ширина, высота и глубина; дальше шли импульс, заряд и спин, потом – плотность, симметрия и «бубликовость». Ариэль никогда не видел бублика. Никто из ученых тоже. В Айгенграу я выудил из памяти Кейт образец и подал Ариэлю, разогретый и намазанный маслом. «Превосходное измерение», – объявил он после второго укуса.

За первыми десятью тянулось обширное поле измерений, которые неожиданно для Ариэля лучились эмоциями. Ностальгия была измерением. Печаль была измерением. И довольство тоже.

На особом семинаре Гарибальд ввел пучок измерений, особо значимых для Змии, – их номера начинались с семьдесят пятого. Они соответствовали повествованиям, утраченным для истории, но не для Змии. Она знала их наизусть от начала до конца и многим ученым пересказывала по главе в день.

Какая роскошь – мелкая богиня читает тебе аудиокнигу.

Одно значимое измерение светилось фонарным столбом в заснеженном лесу, другое кружило пылью, несущей сознание, третье соединяло вычурные имена через обширное поле культуры.

Еще одно из значимых измерений называлось Урсула К. Ле Гуин.

Ариэль не понимал почти ничего из того, чему его учили, но от студентов понимания и не требовалось. Целью было затвердить на память первые сто измерений, и Ариэль старательно их зубрил.

Чудесный день в Айгенграу. Рядом с эспрессо-машиной установлена маркерная доска.

После лекции о радио Питер Лиденхолл проникся идеей учительства. Что-то новое происходило в мире моей памяти между живым и мертвыми – увлекательнейшее зрелище. Мозг Ариэля искрился восприимчивостью. Это была настоящая учеба, не моя паническая загрузка на болоте. Помогало, что Питер – отличный педагог и вечно смеется, а Кейт Белкалис тоже его слушает и задает вопросы.

В начале урока Траваньян, как всегда, надевает наушники и перестает обращать на остальных внимание.

– Мы любили графики, – говорит Питер и рисует на доске зубчатую линию, высокий горб с множеством мелких пиков. – Смотри: история, в двух измерениях. Концентрация углекислого газа в атмосфере, очень знаменитый график. Он идет сперва вверх, вверх, вверх, потом вниз, вниз, вниз. Это история антов.

На взгляд Ариэля, это историей не выглядело, но мне зубчатый спуск отчетливо говорил о коллективных усилиях и радости успеха. Лучшая зубчатая линия всех времен.

– Однако она не полна. На доске нет Земли, нет экологии, промышленности и политики. Нет Питера Лиденхолла и Ариэля де ла Соважа. Подлинному миру недостаточно координат X и Y.

– И недостаточно координаты Z, – добавляет Ариэль.

Питер кивает:

– Молодец, ты слушал внимательно. Икса, игрека и зета вместе со временем довольно для бильярдных шаров и ракетных ускорителей – простых вещей. Однако сложность реальной жизни требует большего. Вот что мы открыли: мир, как губка, впитывает столько измерений, сколько ты ему предложишь. – Питер одергивает свою классическую рубашку. – Размер, цвет, материя… все это измерения, и они определяют пространство, в котором можно перемещаться и которое можно исследовать. Точно так же, как мы можем двигаться вверх-вниз, вправо-влево, можно двигаться по оси… мягкое-колючее. Более стильное – менее стильное. Это понимание легло в основу великих шопинговых алгоритмов среднеантской эпохи.

Величайшее достижение, увы.

– Не спеши осуждать, – укоряет меня Питер. – Методика, разработанная для продажи рубашек, легла в основу моих моделей мира. Я стоял на плечах покупателей.

Его подход к планированию был главным достоянием кооперации «Пятьдесят вторая улица». Питер Лиденхолл изобрел экономику. Его методы позволяли упихивать сложность мира в многомерные пространства, как в чемоданы, и передавать компьютеру, как путешественник небрежно отдает багаж гостиничному портье. У антов освободились руки.

Лаврентида часто отправляла учеников бродить по университету – искать ответы на вопросы как элементарные, так и сложные: своего рода интеллектуальный квест. Этой весной все трое сделались завсегдатаями университетских улочек и, хотя редко находили то, за чем их отрядили, узнали много другого.

Они узнали, что ученые стремятся к трансцендентности. Их цель – так глубоко уйти в измерение мысли, чтобы в жалких трех пространственных и одном временно́м ничего не осталось. Расплывчатость ученого приблизительно указывает, насколько он в этом преуспел. Растворение не означает смерть, говорили они, скорее работа продолжается в пространстве, где можно полнее ставить вопросы и понимать более глубокие ответы.

Они считали, что над Вирдом есть незримый университет: многомерный научный центр самых продвинутых исследований. (Когда Ариэль об этом узнал, у него все внутри зачесалось.) Ученые уверяли, что видели в улочках промельки старых знакомых – легендарных фигур, сгинувших в Змиином колодце, – и те махали им рукой со своего нового места. Вот уж воистину научные эмпиреи!

Моргана Самфира может вскоре перейти в незримый университет, говорили ученые.

Бобриха и дети узнали, что у Вирдской Змии есть много аспектов, которые ученые называют эпитетами; предполагалось, что их сорок три миллиона, столько же, сколько измерений, хотя некоторые считали, что их много больше. До сих пор удалось задокументировать лишь малую толику ее эпитетов – от силы тысячу.

Некоторые ее аспекты воплотили в произведениях искусства, и произведения эти выставили в Галерее Змии рядом с библиотекой. Здесь были рисунки углем на водорослевой бумаге, бюсты из выброшенных морем коряг, загадочные скульптуры, причудливые, как аргументы бобров… и зеркала. Великое множество зеркал: маленьких и больших, корявых и гладких. Исследуя Галерею, Ариэль увидел свое смутное отражение в кованой металлической пластине и понял, что оно похоже на ученого.

Изредка – быть может, раз в столетие – ученый, нырнув глубоко в колодец, находил не просто идею, а материальный предмет и вытаскивал его на поверхность. Эти сокровища были выставлены в центре Галереи. Все три были каменные и отливали перламутром, словно раковина жемчужницы изнутри: щит, ваза, разделочный нож. Нож вытащила из колодца Моргана Самфира десятилетия назад, до того как затуманилась мудростью.

Целая отрасль науки изучала материальные свойства этих предметов, которые, судя по всему (хотя ученые не употребляли такого слова), обладали сверхпроводимостью.

Бобриха и дети узнали, как в университете делают водорослевую бумагу. Ученые, которых отряжали за сырьем, обходили километры побережья, привозили тачки мокрых водорослей и разгружали их в остро пахнущем цеху, где водоросли измельчали и прессовали. После нескольких загадочных этапов обработки получалась столь ценимая здесь зеленоватая прозрачная бумага.

Они узнали про вирдское пиво, напиток невероятной сложности, о котором в университете беспрерывно говорили и спорили. Ученые разработали терминологию для каждого оттенка запаха, для каждого пузырька. Некоторые их беседы со Змией вращались исключительно вокруг пива. Его экспортировали по Кромскому тракту и обменивали в Кроме Вариа на строительные материалы, а в Кроме Делекта – на твердые сыры. Делекта была много дальше, но сыры стоили того, чтобы за ними ехать.

Они узнали, что мода здесь, напротив, совершенно забыта. Ученые носили одинаковые туники и мантии, окрашенные определенной водорослью в малиново-серый цвет. Волокно для них получали из пластигломерата, добываемого в нескольких километрах от моря. Ариэль, возможно, одевался в пластиковую бутылку среднеантской эпохи.

Грязные мантии бросали в кучу, вместо них брали чистые. Ученым было недосуг выбирать наряды. Они предпочитали раздеться догола и нырять.

Никаких романтических отношений мне в университете приметить не удалось. Возможно, ученым хватало их страстного увлечения Змией.

Бобриха и дети научились карточной игре, популярной в главном корпусе. Ученые играли такой же колодой, как и все. Ариэль знал ее по соважской таверне, а вот сама игра оказалась для него новой. Она требовала не только стратегического мышления, но и быстрой реакции; в том, как карты сперва бросали в кучу, а затем разбирали, было что-то от ритма ныряния с той же мучительной необходимостью решать – поворачивать ли назад или потянуть еще.

Иногда ученые переоценивали себя, груда карт все росла, а в итоге игра заканчивалась без победителя.

Каждый раз начинали с одного и того же ритуала: колоду внимательно перебирали и вытаскивали из нее определенную даму, которую затем откладывали в центр стола и больше к ней не притрагивались.

Ариэль удивлялся, отчего бы просто не выбросить эту карту из всех колод.

Когда в главном корпусе все ученые говорили одновременно и голоса их мешались, Ариэль по-прежнему не понимал разговора, однако научился слушать с удовольствием. У них была система: ученые выбирали полосы по высоте и не выходили за их пределы – получался как бы парикмахерский квартет беседы. Интеллектуальная гармония.

На занятиях Ариэля поражала Дурга – ее ум был острым, как лазер, и быстрым, как фотон. Даже Лаврентида не могла скрыть своего одобрения. На здоровой пище (густая овсянка, домашний хлеб и щедрые порции водорослей) девочка заново окрепла после долгого сна. Ее щеки дышали жизнью, волосы стали густыми и блестящими.

Последняя дочь антов делала честь своему народу, и Ариэль радовался, что она с ним. Вместе с Агассис они в свой черед выполняли хозяйственные работы – драили миски на кухне, стирали мантии в прачечной, даже собирали водоросли на берегу. Дурга трудилась бодро и весело, но, покончив с обязанностями, тут же ускользала заниматься собственными проектами в улочках Вирда.

Свободного времени у них было вдоволь.

Дурга дни напролет пропадала в библиотеке. Она сумела подружиться с Морганой Самфирой, и та провела ее во все потаенные уголки. Рукописи по большей части представляли собой невразумительные геометрические трактаты или записи разговоров со Змией, похожие на экспериментальную поэзию, однако Дурга сообщала, что находит крохи истории – намеки на то, что происходило в последние одиннадцать тысяч лет.

Мне хотелось, чтобы Ариэль занялся тем же, а он слонялся по городу, заглядывал в пекарни и гончарные мастерские, где пахло опарой и мокрой глиной. Исследовал лужицы, оставленные приливом, где крабики собирали окатанные морем стеклышки и строили из них свои убежища.

Миниатюрный город моттаинай остался далеко позади. Ариэль вспоминал бегство от мух. В размеренном ритме ежедневных занятий и жизни мальчик уверился, что скрылся наконец от Мэлори.

Может быть, думал он, они могут остаться здесь навсегда. Учиться и сделаться учеными. Встретить Змию, что бы это ни означало.

Как-то он зашел за Дургой в библиотеку и, когда Моргана сказала, что девочка давно ушла, робко спросил что-нибудь приключенческое. Моргана усадила его за маленький стол и выдала ему стопку листов: если класть их один на другой в разной последовательности, получалось не одно приключение, а комбинаторный взрыв: все возможные перестановки из героя, меча, башни, призрака…

Увидев перед собой на столе все возможные истории, Ариэль обнаружил, что ни одна из них ему не интересна, и мрачно вернул листы библиотекарше.

На краю университета, над береговым обрывом, стояла узкая башня. Ее венчал огромный, развернутый к океану фонарь. Иногда по вечерам он начинал мигать – несколько минут вспыхивал и гас в стремительном барабанном ритме, затем вновь наступала темнота.

– Это посольство штормового компьютера, – объяснила Лаврентида. – У его хранителей часто бывают вопросы к Змие.

Ариэль спросил про отрывистый ритм вспышек.

– Смотрите, – сказала ученая.

Она мерцающим пальцем указала на океан. Ариэль сперва ничего не видел, затем на горизонте еле-еле проступил мигающий в ответ огонек.

– Корабль? – спросила Дурга.

– Да. Они редко сходят на берег. Обычно передают свои вопросы вспышками. Я сама передавала некоторые Змие и расшифровывала ее ответы. Я их не понимаю.

– Почему вы ныряете для них? – спросила Агассис.

В конце концов, штормовой компьютер был заклятым врагом ее фирмы.

– Потому что они привозят нам с другой стороны земного шара нечто очень важное, – ответила Лаврентида. – Это вещество необходимо для наших исследований – без него мы не продвинулись бы дальше десятого измерения. – Ее глаза плясали. – Они доставляют нам кофе!

Вирд нравился Ариэлю больше Крома Вариа. Университет был маленький и знакомый, как прежде Соваж. Когда мальчик вспоминал родную деревню – когда думал про Кея, – на него накатывало уныние. Все усилия разыскать помощников потерпели крах. Однако ему не всегда приходилось размышлять о Кее – вместо этого он мог думать о приятной боли в мышцах, о приветливом очаге, о том, что на обед будет вкусный суп с хрустящим хлебом, а потом Гарибальд обещал сыграть с ним в карты.

Ариэль блуждал по улочкам, и мысли его тоже блуждали. Он плавал в водоеме, и мысли его тоже уплывали.

Так он проводил много счастливых часов до меча в камне, до того, как Мэлори обезумел. Ариэль был храбрый, любознательный, неуемный и, надо сказать, немного склонный к мечтательной лени.

Когда он наконец расслабился и перестал думать, что будет дальше, он нашел Змию.

Которая обитала вовсе не на дне водоема.

В тот день на краю Прозрачного водоема собралось много ученых, воздух гудел богатыми обертонами голосов, однако у Ариэля уши были в воде, и он различал их как тихую музыку, словно в соседней комнате оркестранты пробуют инструменты. Мальчик лежал на спине и смотрел в ясное розовое небо.

Что-то ударило его по голове, и он подумал, это Дурга всплывает, но на воде качался какой-то предмет: миска, показалось сперва Ариэлю. Кто-то из ученых выронил? Немыслимо – они не приближаются к воде с едой и питьем.

Миска – вернее, как стало теперь видно, чаша, что-то вроде широкого кубка, – плавала на поверхности, однако от столкновения с Ариэлем она черпнула воду и начала тонуть. Мальчика разобрало любопытство. Он набрал в грудь воздуха и нырнул. Чаша быстро шла ко дну; Ариэль рванул за ней и в рывке прошел не только сквозь измерения высоты, ширины и глубины, но и через печаль, довольство и, если не ошибаюсь, бубликовость. Это было потрясением, которое еще усилилось от того, что чаша выросла и он не ухватил ее, а вплыл внутрь.