25 апреля 13778 года

Позже Ариэль и Дурга вслед за Агассис прошли через региональный офис. Он был тих, но не спал. Бобры плавали на спине среди кувшинок, тихонько переговариваясь. Одна группа сидела в кружок под ивой, вычесывая друг друга и обсуждая коэффициент расширения болотного газа.

Меня разобрала ностальгия – уж очень все происходящее напоминало кооперации: коллективные усилия, которые кажутся такими скромными, пока не станет виден результат. Каждый великий эксперимент, каждая титаническая мегаструктура начинались с вот таких же тихих разговоров.

Под мышкой Агассис несла пучок тростинок, собранных с песка в центральном зале. Она отвела Ариэля и Дургу в маленькое строение на краю офиса – свой дом.

– Перед сном я хотела бы ознакомить вас с тростником, – сказала Агассис. – Кто из вас будет выстраивать аргумент?

Дурга и Ариэль заговорили одновременно.

– Я, – сказала Дурга.

– Она, – сказал Ариэль.

Дургу учили убеждать. Она одиннадцать тысяч лет ждала этой возможности. Конечно, выступать надо ей!

Ариэль собрался уйти, но Агассис поманила его обратно:

– Останься. Тебе тоже надо научиться.

– У нас будут дебаты? – спросила Дурга.

– Нет… думаю, просто беседа.

Бобриха села на землю и жестом пригласила Ариэля и Дургу последовать ее примеру. Между ними остался маленький пятачок – примерно такой, как если бы они играли в карты.

Агассис положила туда тростинки, потом взяла несколько и начала сплетать.

– Что вы думаете о нашем региональном офисе?

Она передала маленькую плетенку Ариэлю. Тот мгновение молчал.

– Он напоминает мне Соваж, – сказал наконец мальчик. – Не потому, что он выглядит похоже или вызывает те же чувства… а потому, как вы действуете. Вы все друг друга знаете.

Говоря, Ариэль взял тростинку и попытался приладить ее к плетенке. Он ждал, что это окажется трудно; ему никогда не доводилось что-нибудь плести. Однако, к его удивлению, стебель встал на место, словно намагниченный.

– Хорошее наблюдение, – сказала Агассис.

Теперь плетенка перешла к Дурге.

– Сан-Франциско был слишком для такого велик. Я не всех там знала. Да это и невозможно. Но все равно он отчего-то кажется маленьким. Я была совсем крохой, но могла целиком держать его в голове. Мишен, Сансет… – Она вдвинула тростинку на место. – Думаю, ничего подобного ему уже никогда не будет.

Плетенка поначалу сопротивлялась, затем приняла стебель.

– Многие жилища создавались и гибли, – негромко проговорила бобриха и вставила тростинку поперек той, которую воткнула Дурга. – Давным-давно, во времена до «Светобега и тенедрожи», до антов, мои предки-бобры расселились по материкам во множестве, непредставимом даже для меня, привыкшей мыслить в масштабе экосистем. Бобры жили в каждой реке, в каждом ручье, пруду, озере. А потом их не стало, потому что пришли анты и всех истребили.

Ариэль ждал, что теперь будет его очередь, но Дурга уже потянулась к пучку тростника. Плетенка начала изгибаться – может быть, это была половинка пустой корзины.

– Они не заслуживают называться антами, – тихо сказала Дурга, вставляя тростинку на место. – Я отрекаюсь от них. Они были жестокие убийцы и дураки в придачу.

По тону было непонятно, что, на ее взгляд, хуже.

– Анты, которых знаю я, мой народ, научились жить в ладу с природой. Да, и даже с бобрами, которые вновь размножились. Я видела, как твои предки строили плотины. – Она посмотрела Агассис в глаза. – Они были очаровашки.

Ариэль ждал, что бобриха возразит, однако та молчала, уступая ему право говорить. Он глянул на Дургу, и та передала плетенку ему.

– Я кое-что знаю про антов, – сказал Ариэль, – но лишь чуть-чуть. И я совсем ничего не знаю про бобров. Не по недостатку любознательности, а потому, что мне не позволяли узнать. Так что я учусь как могу быстро.

Произнося эти слова, Ариэль добавлял тростинки так, чтобы форма сомкнулась и вышла корзина. Стебли легко двигались под его пальцами; делать почти ничего не требовалось, только говорить, и они сами сплетались в прочную сетку.

– И, – продолжал он, – я чувствую, что этот мир новый. Антов больше нет. Ведь правда? Прошлое ушло. Оно в прошлом. Дурга, ты сказала… что настоящее – функция будущего. Однако я не вижу форму будущего… даже вообразить ее не могу. Так что для меня все туманно – прошлое и будущее. И даже настоящее, сейчас, сегодня. Но мне лучше оттого, что я здесь.

Он поставил корзинку между ними. Агассис взяла ее, повертела. Часть, которую сплела Дурга, топорщилась концами стеблей, но уродливой не была. Она придавала форме занятность.

Ночь они провели в хижине Агассис на мягчайших матрасах под одеялами из мотыльковых коконов. После трех дней ходьбы и спанья на земле удобный матрас подействовал на Ариэля, как сонное зелье. Он натянул на себя одеяло и сразу уснул.