15 марта 13778 года

В Кроме Вариа было утро, в сквоте у реки просыпались поэты.

Город, сквот, река: сознание Ариэля оперировало этими понятиями как знакомыми. Он прожил здесь месяцы. Меня накрыло стыдом, что я его бросил. Затем, еще мучительнее, накатило сожаление хрониста: сколько всего я пропустил!

Мальчик сидел на полу рядом с кроватью, скрестив ноги, в позе медитации, мыслями все еще на берегу канала.

– Как же там хорошо, – пробормотал он.

Меня потрясло, что он вообще сумел попасть в Айгенграу. Ни один мой живой объект прежде туда не вторгался. Возможно, им просто было незачем.

Ариэль вскочил. Через открытое окно он слышал, как сосед декламирует пеан городскому утру. Так здесь начинался каждый день. Самого мальчика тоже распирала радость.

– Я покажу тебе город! – крикнул он и выбежал через дверь в коридор и дальше по лестнице.

Жил Ариэль на третьем этаже большого здания, заселенного по большей части, но не исключительно, поэтами.

– И, – продолжал он, – я познакомлю тебя с волшебницей Хьюз.

Улица была оживленной, несмотря на ранний час. Ариэль уверенно зашагал вперед. Он еще не изучил весь город – Кром Вариа раскинулся на обширной площади, и целые районы оставались для мальчика загадкой, – но эти улицы знал и знал, как дойти до чародейского салона.

Итак, он нашел волшебницу.

Я жадно пожирал сцену его глазами. Анты на пике своего развития превратили тротуары в величайшую форму искусства: на Манхэттене или в Мумбаи перед глазами проходил парад стилей и форм: каждый наряд – довод, заряженный энергией. Здесь, в Кроме Вариа, каждое измерение человеческих отличий растянулось до крайностей, неведомых Ист-Виллиджу или Бандра-Уэсту.

По тротуарам шагали великаны выше всех когда-либо живших людей. Рядом с ними семенили крохотные гномоподобные фигурки. Волосы всех цветов и оттенков торчали косичками, струились водопадами. Тут пешеход в леопардовых пятнах, там лавочник в змеиной чешуе. Амбал в коротко обрезанной футболке выставлял напоказ рельефную мускулатуру под дымчато-прозрачной кожей; его жилы играли у всех на виду.

То было буйство форм без всяких ограничений.

Одежда не отставала в разнообразии.

Плащи, комбинезоны, пышные платья, футболки, свободные рубахи навыпуск, пуховые куртки, костюм-тройка (нет, даже четверка), сидящий с атомарной точностью, и все это ярких спектральных цветов, сиявших на фоне пастельных зданий. Дверные проемы, выложенные блестящими изразцами, добавляли картине красок.

На каждом манхэттенском тротуаре, среди любого великолепия, всегда встречались люди в сером и черном, стильном и строгом. В этом городе, казалось, разрешено и поощряется все, и лишь одно под запретом – чопорность.

Ариэль тоже был одет в новое – легкие прочные ботинки, аккуратные брюки с широкими штанинами и футболку с надписью «МАКОНДРИ-ЛЕЙН». Так называлась музыкальная группа, репетирующая в его доме. Ариэлю их музыка не нравилась – слишком давила на уши, – но ребята были донельзя компанейские и настойчиво зазывали его в группу. Ариэль пытался отговориться тем, что не играет ни на одном инструменте, но ребята ответили, что это не проблема. Он кое-как отбился, однако футболку ему все-таки навязали, и с тех пор она стала его любимой.

Наряд довершал подарок мастера Гека – куртка из мицелиевой кожи, и я заметил, что она уже не так сильно болтается.

Ариэль вырос. Я очень многое пропустил.

Мальчик влился в людской поток на мосту через реку Вариацию, искрящуюся в утреннем свете. Его окрылял город, безграничные возможности на каждом углу, переполняла радость оттого, что я нашелся; он чувствовал себя открытым и свободным, так что, когда я ткнул в его воспоминания, они вырвались всем скопом.