3 ноября 13777 года

Ариэля разбудил бобр, тыкавший его в бок. В первые мгновения мальчик не понимал, где он. Он не помнил, как заснул.

– Проснись, Ариэль де ла Соваж, – шептал Гумбольдт. – Твой волшебник пришел.

Мальчик вскочил.

– Мэлори? Где он?

– Он и его егеря приближаются по болоту. Они наняли в проводники тритонов.

Ариэль выглянул из входа в башню и через завесу темных листьев различил в тумане цепочку фигур, медленно бредущих к островку. Мальчик узнал Мэлори по объемистому пуховику.

– Гумбольдт, проведи его через башню, – раздался голос Людовода. – Путь ты знаешь.

Ариэль повернулся и увидел, что за ночь болотная мумия каким-то образом сменила позу. Теперь Людовод сидел, скрестив ноги, лицом к входу. Глаза его были по-прежнему закрыты, лицо оставалось таким же безмятежным.

– Моя башня защищена, что волшебник наверняка помнит с прошлого визита. Покуда он мешкает, я буду импровизировать и лукавить. И даже льстить ему, если потребуется. Вперед!

Ариэль поглядел на уходящую в темноту винтовую лестницу.

– Я не могу.

– Там есть выход, неглубоко, – сказал Гумбольдт. – Тебе надо будет задержать дыхание всего на минуту. Может даже меньше. Я тебя поведу.

Снаружи доносилось чавканье мокрой земли под ногами – под множеством ног. Волшебник и его егеря подошли к Смертельной крепости.

– Я попробую, – тихо проговорил Ариэль.

Гумбольдт протянул переднюю лапу, и Ариэль ее взял. Пальцы у бобра были на удивление длинные.

– Удачи, – сказал Людовод. – Не останавливайся, пока не узнаешь мир.

Гумбольдт двинулся вниз, Ариэль за ним. Вода была ледяная, но мальчик почти не чувствовал холода. Он твердо шагал по ржавым ступеням в безвоздушный холод, где не нарастает грязь.

Когда его подбородок коснулся воды, он набрал полную грудь воздуха и в последний раз глянул на болотную мумию. Людовод сидел, охраняя вход, и, когда уши Ариэля уходили в воду, он слышал, как проникновенный голос начал звенящий вызов:

– ВОЛШЕБНИК!..

В затопленной башне царил непроглядный мрак, однако у Гумбольдта в набрюшной сумке имелся фонарик, и бобр его включил. Вода была чистейшая, без ила и мути. Ариэль увидел богато убранный покой: огромную кровать (черную) под расшитым покрывалом (черным), увенчанную балдахином (черным), – когда они вошли, тяжелый полог всколыхнулся от движения воды. В камине по-прежнему лежали дрова (аккуратные черные полешки). Это выглядело так мирно и по-домашнему, что Ариэлю казалось, будто камин можно зажечь.

Крепко держа мальчика за руку, Гумбольдт вывел его в длинный коридор. Здесь не плавало ни единой рыбки – они не могли дышать болотной водой.

Ариэль тоже не мог, но, к собственному удивлению, не чувствовал страха. Возможно, ледяная вода охладила его нервы. Маленькая упрямая вера в себя несла его сквозь воду. И у него был проводник – Гумбольдт.

Вдоль всего коридора тянулись высокие, призывно открытые окна, но когда Гумбольдт повел фонариком, за ними оказалась сплошная масса мокрого затонувшего мха.

По стенам висели картины; и рамы, и сами полотна почернели, сюжеты канули в небытие. Обширная крепость выросла и ушла под воду за то время, что я был заперт в гробнице; она была разом далеким будущим и седой древностью. Здесь, во тьме, время на миг утратило направление.

Бобр подошел к окну и потянул Ариэля за собой, все так же крепко держа его за руку.

Серебристый свет пробивался сверху, озаряя пологий подъем. Ариэль пролез в окно, и Гумбольдт, работая перепончатыми задними лапами, поплыл вдоль склона широкой моховой кочки. Ариэль видел перед собой мощный бобриный хвост. Сам он плавать не умел, но силы Гумбольдта хватало на них обоих.

Они выплыли на поверхность, и Гумбольдт осторожно вылез из воды, Ариэль за ним. Башня Людовода была у них за спиной, скрытая в тумане. До Ариэля долетали раскаты голоса – Мэлори ревел, однако слов было не разобрать.

Вернись! – вскричал Минимизатор Сожалений. Вернись и сражайся!

Голос у меча хрипел. Бегство его терзало. Сожаления не минимизировались.

– Тут что-то в воде, – прошептал Гумбольдт. – Надо спешить.

Глупец сам к нам пришел, стенал меч. У меня остался еще один снаряд. Прикажи мне! Я уничтожу башню и всех в ней!

– Лорд Людовод нам помог! – воскликнул Ариэль.

Он уже умер, возразил меч. Ты еще жив. Прикажи мне!

Бобр танцующе скользил по болоту. Ариэль плескал по колено в воде, с трудом нащупывая зыбкую почву. Он мог лишь держаться сразу за Гумбольдтом, полагаясь на его опыт и осторожность.

Опыт и осторожность не подвели.

– Вот! – пискнул Гумбольдт. В тумане вырисовывалось что-то темное. – Стена. Поднажми!

Внешняя стена древней Смертельной крепости тянулась через все болото. На ней Ариэлю уже не придется нащупывать каждый шаг – он сможет бежать, бежать, бежать, пока не окажется на дороге – в безопасности.

Впереди в зеркальце открытой воды мелькнуло что-то серебристое. Форель? В речке, текущей через Соваж, водились жирные стремительные форели.

Мальчик всмотрелся в воду.

– Первая рыба, какую я здесь вижу, – заметил он.

– В болоте не водится рыба! – крикнул Гумбольдт. – Стой!

Что-то серебристое вырвалось из воды. То была не форель, а рука, сжимавшая брошенный меч Экскалибур. На запястье блестел тяжелый браслет.

Волшебник подготовил не только меч в камне; следуя тому же мифу, он создал свою Владычицу Озера и, когда все остальное не сработало, отправил ее в погоню за мальчиком.

Рука была красивая, упруго-мускулистая, с гладкой серебристой кожей. Если бы Ариэль следовал подготовленному для него сценарию, эта прелестная рука вручила бы ему Экскалибур и в конце уложила бы его на погребальную ладью. Теперь, когда Владычица поднялась из болота, стало видно: Мэлори, как все создатели визуальных эффектов в истории антов, схалтурил и не стал заморачиваться с тем, что останется за кадром.

У нее было серое тело угря и ухмыляющаяся морда лягушки. Темные волосы, которые эффектно колыхались бы под водой, теперь мокрыми сосульками висели над выпученными глазами с темными щелочками зрачков.

– Ты мне о ней не говорил, – прохрипел Ариэль.

В легенде она была куда миловидней.

Владычица Озера стояла между ним и стеной, вокруг лежало непроходимое болото, позади был волшебник Мэлори – теперь его зычные выкрики сопровождались вспышками холодного света. Он решил потягаться с Людоводом в магии, технологии или том и другом вместе.

Прикажи мне! – взревел Минимизатор Сожалений.

Ариэль приказал. Последний снаряд, как и прежде, вылетел из артиллерийского порта и, как прежде, устремился вперед по спирали; как прежде, включился двигатель, направляя снаряд Владычице в грудь, но если прежде за этим последовали два громовых раската, то теперь раздался лишь тихий хлопок, больше напоминающий всхлип. За одиннадцать тысяч лет топливо в снаряде испортилось.

Владычица выбросила длинный лягушачий язык и ловко, словно комара, поймала снаряд.

Так закончился арсенал антов.

Владычица Озера ухмыльнулась и сделала выпад. Время замедлилось. Хлынул чистый адреналин. Экскалибур знал свою цель, он летел с тяжеловесной уверенностью заходящего на посадку аэробуса среднеантской эпохи. Браслет Владычицы Озера качался у нее на руке. Завораживающе.

Когда меч кольнул мальчика под подбородком, для меня это было не первое такое ощущение моего объекта. Много клинков целовало шею Альтиссы; лезвия искали ее, мертвая хватка сжималась на ее горле. Если с нею был Минимизатор Сожалений, у нее даже пульс почти не ускорялся. Меч и без снарядов был грозным оружием.

С пугающей четкостью я наблюдал, как Экскалибур рассекает кожные клетки Ариэля. До стены было рукой подать. Мальчик держал меч, но не умел им пользоваться.

Я его научил.

Это запрещено: не чуточку запрещено, а запрещено настрого. Я сам удивился, что это вообще осуществимо. Быть может, за время в гробнице атрофировались какие-то предохранители, вроде как висячий замок все лето ржавеет под дождем, а потом отваливается.

Выполняй задачу.

Не думайте, что мальчик стал моей марионеткой. Такое мне не по силам. Скорее я влил в его тело Альтиссин фехтовальный опыт. Его рефлексы напитались ее навыками, по нервам побежали чужие ощущения. Ариэль видел звезды, чувствовал запах горелой листвы.

Я не создан для того, чтобы вызывать такие масштабные воспоминания, тем более так быстро. Мои клеточные турбины перегрелись от вращения. Некоторые сгорели. Я со всей возможной скоростью тянул энергию из крови мальчика, но этому есть предел, и я его превысил. Никогда я не совершал ничего настолько трудного, настолько беспардонного, настолько глупого.

Но это сработало, потому что мальчик получил Альтиссин фехтовальный опыт: сотни безнадежных поединков, которые она чудом выиграла, тысячи раз, когда она успешно парировала неприятельский удар и получала следующий шанс. В мгновение ока Ариэль обрел все ее искусство.

Искусства много не потребовалось. Мальчик сжал меч двумя руками, отбил Экскалибур в сторону и пырнул Владычицу в живот. Клинок вошел в нее, как в картофелину: бескровно. Альтисса не замешкалась бы взглянуть на рану, поэтому не замешкался и он. Минимизатор Сожалений с криком: «АЛЬТИССА! АЛЬТИССА!» взмыл снова и отсек Владычице правую руку выше браслета, так что тот серебряной форелью упал в болото вслед за рукой с Экскалибуром.

Владычица Озера зашаталась, и я, фигурально выражаясь, тоже. Фундамент ушел из-под меня; прочное основание, на которое я всегда уверенно опирался, ухнуло вниз. Люк в никуда. Я совершил чудовищную ошибку. Лучше было бы смириться с участью мальчика. Подождать. Возможно, со временем мне подвернулся бы новый объект.

Однако он не был бы таким любознательным, и неуемным, и романтическим, и да, храбрым.

Ариэль вновь занес меч. У него были навыки Альтиссы, но не было ее силы; его мускулатура не стоила доброго слова. Владычица уцелевшей рукой закрылась от удара; меч вошел в нее, как в трухлявую деревяшку, и застрял намертво. Владычица рухнула в болото, увлекая за собой Минимизатор Сожалений.

АЛЬТИССА ЖИВА! – был последний возглас глупого меча, спасшего нас обоих.

Чуть впереди Гумбольдт уже стоял на стене, повизгивая и вереща. Мальчик ухватился за изъеденный металл и подтянулся. Он что-то говорил, но я уже не слышал. Его слова слились в приглушенный гул.

Ариэль стоял, мокрый насквозь, и смотрел вдоль стены. Я уже не видел отчетливо его глазами. Небо расцветало розовым, все обретало краски. Стена прямым трактом тянулась через болото. Куда она приведет мальчика? Что он встретит на дороге? Я гордился мальчиком, но еще сильнее ему завидовал: у меня были свежие вопросы, а он узнает ответы без меня.

Я знал смерть; испытывал ее много раз вместе с моими объектами. Альтисса своей собранностью разительно отличалась от прошлых. По большей части мои объекты чувствовали только изумление. Эти мудрые, влиятельные люди проводили последние мгновения не в просветленном раздумье, не в принятии трагической неизбежности, а скорее в растерянном огорчении.

Так было и со мной: изумление, затем сразу – тьма и бесчувствие.