Утреннее солнце лениво пробивалось сквозь густую листву деревьев, отбрасывая золотистые блики на плитку двора в доме Григорянов. Рузанна суетилась на кухне, напевая любимую мелодию. В доме царила тишина – Азат с Наташей и маленькой Амалией вернулись в Ростов. Тигран всё ещё занимался бизнесом, но обещал скоро уже вернуться. В особняке остались только Катя, её неугомонная бабушка Марья Семёновна, Левон, Рузанна и Седа – тётя Тиграна, чьё присутствие в доме напоминало тёмную тучу в ясный день. Катя сидела в беседке, обхватив тёплую чашечку с кофе. Она чувствовала себя чужой в этом доме, несмотря на тёплый приём Рузанны и постепенное принятие Левоном. Седа, напротив, была словно стена – её тяжёлый взгляд, полный брезгливости каждый раз, когда она проходила мимо, заставлял Катю напрягаться, а порой и съёживаться. Сегодня ранним утром Седа столкнулась с Катей во дворе. Её грузная фигура двигалась медленно, с какой-то внутренней злостью. Она окинула девушку холодным взглядом, фыркнула, словно рассерженная кошка, и ушла в дом, демонстративно хлопнув дверью. Катя так и осталась стоять на месте, не понимая, чем заслужила такую неприязнь. – Бабуль, почему она так себя ведёт? – тихо спросила она, повернувшись к Марье Семёновне, которая сидела напротив, нарезая персики с таким видом, будто это была военная операция. – Да кто ж разберёт эту Седу, – фыркнула бабушка, её голубые глаза сверкнули. – Ходит как грозовая туча, всех пугает. Не трогает тебя – и ладно, а ежели что, – она опасно прожестикулировала ножом, – ты своей бабуле скажи. – И указала на себя тем же ножом. – Я её быстренько приструню. А в остальном не обращай внимания, Катенька, она просто старая ворчливая бабёнка. Но Катя не могла не обращать внимания. Её любопытство, смешанное с желанием понять, росло с каждым днём. Она вспомнила слова Наташи о том, как Седа вела себя с ней, когда та только вошла в семью Азата – холодно, язвительно, почти жестоко. «Злыми не рождаются… Что-то в ней есть… какая-то боль», – подумала Катя, но вслух ничего не сказала, лишь сильнее сжала ручку миниатюрной кофейной чашки. – Ох, какие вкусные персики у Левона, ммм… А кстати, ты его не видела? – Нет, не видела, – отрешённо ответила Катя, уйдя в свои мысли. – Вот старый жук, уже куда-то умыкнул, – прищурила глаза Марья Семёновна. – Ладно, пойду посмотрю, куда это он подевался. А ты ешь, ешь персики. – Вот даёт бабуля, – шепнула Катя, глядя, как Марья Семёновна энергично передвигалась по большому двору Григорянов. В этот момент из дома вышла Рузанна, её тёплая улыбка осветила двор. Она несла поднос с домашней выпечкой, её движения были лёгкими, несмотря на возраст. Рузанна была душой этого дома – одинокая, но не сломленная. Она осталась без мужа, а дети разъехались по миру. Теперь женщина жила с Левоном и Седой, чтобы не тосковать в пустом доме. Катя восхищалась её добротой и умением находить радость в мелочах – будь то свежесваренный кофе или беседа за ужином. – Катя-джан, попробуй, – сказала Рузанна, ставя поднос на стол. – Это пахлава, по рецепту моей мамы. С орехами и мёдом, которые ты любишь. – Спасибо, тётя Рузанна, – улыбнулась Катя, её глаза потеплели. Она откусила кусочек, но её мысли всё ещё были заняты Седой. – Тёть Рузанн, скажите, пожалуйста, а почему Седа… такая? Она меня избегает, как будто я ей враг. И Наташа тоже на неё жаловалась. Рузанна вздохнула, её лицо стало серьёзнее. – Ох… – Она села рядом, сложив руки на коленях, и посмотрела на Катю так, будто вспоминала далёкое прошлое. – Седа ведь не всегда такой была, Катя-джан, – тихо начала Рузанна, её голос был мягким, но с ноткой грусти. – Понимаешь ли… у неё тяжёлая судьба. Она была молодой, красивой, к ней многие сватались, но сердце она отдала одному-единственному, в которого влюбилась без памяти – Армену. Любовь у них была, как в песнях – страстная, настоящая. Они поженились, жили в его родительском доме, мечтали о детях. Но бог не дал им этого счастья. Свекровь изводила Седу, говоря: «Чрево у тебя гнилое». Седа очень переживала, плакала ночами, молилась. А потом… муж её Армен стал ездить на заработки в Россию. Приезжал, уезжал. С каждым приездом становился холоднее к Седе. Катя слушала, её глаза расширились, а сердце сжалось от сочувствия. Она представила молодую Седу – не эту грузную, злую женщину, а девушку с горящими глазами, полную надежд. У Кати навернулись слёзы. – А потом он её предал, – продолжала Рузанна, её голос стал тише. – Нашёл русскую девушку в Москве. Сначала скрывал, но потом… когда та забеременела, просто бросил Седу. Сказал, что скоро станет отцом, и они должны развестись, так как у него будет другая семья. Довольно жестоко по отношению к своей жене. Седа вернулась в родительский дом. Да, это жестоко по отношению к жене, – сказала Рузанна, заметив, как изменилось выражение лица у Кати. – И так она и осталась одна – без детей, без мужа, без будущего. Её сердце с годами ожесточилось. Она начала винить всех русских женщин, как будто это они отняли у неё счастье. А ведь дело было в её бывшем муже, которого она ещё долго не могла забыть. А потом и вовсе… закрылась. Скитается от одного родственника к другому – у Левона, у сестры своей, у меня. Собственного дома у неё нет. Братья предлагали ей купить дом, даже возили смотреть, чтобы она сама выбрала, но Седа отказывалась. Одной в четырёх стенах тяжело, уж я-то знаю. Вот так, моя хорошая. Так что ты не сердись на Седу. Катя молчала, её пальцы замерли на чашке. Кофе давно остыл. Она представила Седу – одинокую, сломленную, с сердцем, полным ран. Теперь её холодные взгляды, её фырканье, её тяжёлые шаги обрели смысл. Это была не просто злость – это была боль, спрятанная за маской. – А Наташа, выходит, ничего не знает о Седе? – тихо спросила Катя севшим от эмоций голосом. Рузанна грустно улыбнулась, её руки сложились на столе. – Зачем нагружать молодую мамочку посторонними мыслями? Не стоит. – Да… Я поняла. Не переживайте, я ничего ей не скажу, – пообещала Катя с грустью и сочувствием, которые она ощутила к Седе. Рузанна улыбнулась и ответила: – Ты молодец, Катя, я не сомневалась, что ты отнесёшься с пониманием. Катя кивнула, её глаза наполнились слезами. Она вдруг почувствовала, как жалость к Седе смешивается с решимостью. «Я должна с ней сблизиться… ведь я не враг ей», – подумала она.