— Ну что ж, — сказал Пальцер, когда они чокнулись и отпили. — Ты хотел мне что-то рассказать. Давай.

Макс сделал ещё глоток и коротко изложил, как оказался в том положении, в котором теперь находился. Когда он закончил, Бургхард кивнул.

— Да, положение у тебя отчаянное. Особенно потому, что выбора почти нет: если не хочешь рисковать жизнью сестры, придётся делать то, что он велит. Но что ты делаешь в Кёльне? Это он тебя сюда направил? Или ты приехал потому, что мы с Алексом когда-то дружили — ещё до того, как он слетел с катушек?

— Я подумал, ты, может быть, сможешь мне помочь. Ты сказал, что после освобождения он с тобой связывался?

— Да. Я его не видел, но он мне звонил. Правда, прошло уже больше года. Помню только, что голос у него был страшный.

— Можно задать тебе очень личный вопрос?

Пальцер пожал плечами.

— Давай.

— Что ты к нему чувствуешь? Я имею в виду — после всего, что он сделал.

— Честно? Когда я понял, кто звонит, первой мыслью было сразу бросить трубку. Но… в его голосе было что-то такое, что меня остановило. Я вспомнил, как однажды, уже изрядно выпив, он рассказал мне, что с ним делали в детстве. Невыразимые вещи — так он это назвал. Наверное, поэтому и пошёл в полицию. А потом… прошлое, видно, всё-таки его догнало.

Пальцер допил пиво и знаком показал официантке принести ещё два. Потом уставился в какую-то точку за стойкой. Глаза у него влажно поблёскивали.

— Так что я к нему чувствую? Конечно, то, что он сделал, чудовищно. Этому нет оправдания. Но я до сих пор думаю, что ему нужна была терапия, а не тюрьма.

Он посмотрел Максу прямо в глаза.

— Только не пойми меня неправильно, но… в каком-то смысле мне его было жаль.

— Ты же понимаешь, что я на это смотрю иначе, — сказал Макс.

— Ещё бы. Как я уже сказал, это было год назад. Тогда я ещё не мог знать, что он… Сейчас ему, без вариантов, место за решёткой до конца жизни. И если я могу тебе чем-то помочь, я помогу.

— Ты ведь знаешь, что Верена Хильгер — та самая коллега, которую он застрелил, — тоже участвовала тогда в его аресте. Мне пришло в голову, что он может начать мстить всем, кто, по его мнению, его предал. И ты тоже можешь оказаться в этом списке.

Пальцер ненадолго задумался, потом на его лице появилась невесёлая усмешка.

— Нет. Не думаю, что он так поступит. Стал бы он тогда звонить мне?

— Не знаю, — солгал Макс.

— Он говорил, что в тюрьме пережил ужасные вещи. Но что именно, не уточнил.

— Он упоминал меня? Или Хильгер?

— Нет. То есть… не прямо. Сказал, что должен закончить одно срочное дело и что только это и удерживало его в живых. Кто знает, может, он имел в виду…

Пальцер не договорил, но Макс и так понял, к чему тот клонит.

— Хм… Но если под этим срочным делом он имел в виду месть, тебя он тоже вполне мог включить в свои планы.

— Не могу толком объяснить почему, но я почему-то уверен: меня он не ненавидит.

Макс по-прежнему не решался сказать Пальцеру, что по замыслу этого безумца именно его он и должен убить.

Вместо этого он лишь качнул головой.

— На твоём месте я бы всё равно был осторожнее. На всякий случай.

— Да, пожалуй. Я могу ошибаться. Мы ведь всего лишь говорили по телефону, и, как я уже сказал, это было год назад. Кто знает, что с ним теперь.

— Судя по нашим разговорам, он отлично понимает, что делает. Каждое его слово сочится ненавистью. А то, что он уже сделал с моей сестрой…

— Эй.

Пальцер положил руку Максу на плечо.

— Прости. Если тебе показалось, что я оправдываю его, то нет. Алекса нужно остановить, пока он не натворил ещё чего-нибудь.

— Всё нормально. Он не говорил, где живёт или чем занимается? Он ведь должен где-то спать, на что-то жить. И где-то же держит мою сестру.

— Нет. Он спросил, могу ли я дать ему денег. Я, разумеется, отказал. После этого он повесил трубку. С тех пор я больше ничего о нём не слышал.

Некоторое время они молча сидели рядом. На заднем плане звучала старая песня Петера Маффая.

Следы ночи — как никогда прежде.

Перед ним лежала пустота, потому что он всё потерял.

По лицу текли слёзы.

И дороги домой он не находил.

— Ты знаешь, когда он снова тебе позвонит? — спросил Пальцер после паузы.

— Да. В полночь. К этому времени я должен уже вернуться в гостиницу.

— Понятно. Есть хоть какие-то догадки, чего он потребует от тебя дальше?

— Он хочет, чтобы я прошёл через то же, через что прошёл он. Чтобы меня осудили как убийцу. В первом письме он написал, что я убью человека. Не знаю, имел ли он в виду ту ловушку с Хильгер или ждёт, что я действительно кого-то убью.

— Можно и мне задать тебе очень личный вопрос?

— Да.

— Ты бы смог это сделать? Я имею в виду — убить человека.

— Нет, — ответил Макс без малейшего колебания.

Пальцер снова уставился в точку за стойкой.

— Хм… Похоже, ты в этом совершенно уверен. Это внушает уважение. Я, наверное, не смог бы ответить так сразу. Всё-таки речь идёт о жизни твоей сестры.

— Да. Но дело не только в этом. Я просто убеждён, что никто не имеет права лишать другого человека жизни. И не должно быть ни обстоятельств, ни доводов, которые могли бы дать человеку право это правило нарушить.

— Если бы я убил невиновного, чтобы спасти сестру, я стал бы убийцей. Даже если общество отнеслось бы к такому мотиву с большим пониманием, чем к банальной жадности, сути это не изменило бы. Я всё равно убил бы невиновного. А значит, стал бы убийцей.

Пальцер поджал губы и задумчиво кивнул.

— Конечно, ты прав. И да, скорее всего, тебя действительно судили бы как убийцу. Но даже так — для твоего положения это поразительно твёрдая позиция. Дай угадаю: ты стал полицейским по убеждению?

— Можно и так сказать.

Пальцер поднял стакан и слегка коснулся им стакана Макса.

— Это чувствуется.

Макс почувствовал голод, и Пальцер заказал у официантки два шницеля. Через пять минут она поставила их перед ними на стойку. Это были пласты размером с ракетку для настольного тенниса, на три четверти состоявшие из панировки и разогретые в микроволновке. В придачу к каждому полагался ломоть хлеба — на вид почти картонный.

Макс постарался не думать о том, как выглядит подсобка, откуда всё это принесли, и просто заставил себя есть.

Они ещё некоторое время говорили о Ноймане и о той поре, когда он ещё не «слетел с катушек», как выражался Пальцер, попутно выпив ещё несколько бокалов пива.

Макс узнал, что, по мнению Пальцера, Нойман был человеком, изъеденным комплексами, а его шумная, грубоватая манера держаться служила лишь щитом для глубоко израненной детством души.

Максу сочувствие Бургхарда к Нойману казалось чрезмерным, но и положение у Пальцера было иным.

Около одиннадцати они вышли из бара, после того как Пальцер полностью оплатил счёт.

— Оставь деньги себе, — сказал он, когда Макс попытался внести свою часть. — Они тебе ещё понадобятся.

В двадцать минут двенадцатого они простились у гостиницы и договорились созвониться утром, чтобы Макс рассказал Пальцеру о разговоре с Нойманом.

Поднимаясь по лестнице к себе в номер, Макс думал о том, что Пальцер — хороший союзник. Возможно, единственный, кто действительно способен помочь ему вырвать Кирстен из рук Ноймана.

Если бы не одно обстоятельство: по замыслу Ноймана Макс должен был убить именно его.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 15

Макс лежал на кровати и думал, что именно и в какой мере стоит рассказать Нойману о разговоре с Пальцером.

Возможно, правду и впрямь следовало открыть. Если Нойман узнает, что его старый приятель испытывает к нему нечто вроде жалости и даже пытается объяснить его чудовищное преступление кошмарами детства, он, быть может, откажется от своего замысла — заставить Макса убить Пальцера.

Но, с другой стороны, у Ноймана была цель, и отступать он явно не собирался. Если жертвой станет не Бургхард Пальцер, он найдёт другую. Для Макса от этого ровным счётом ничего не менялось.

Ровно в полночь зазвонил телефон.

— Ты у себя в номере? — без предисловий спросил Нойман.

— Да. Как моя сестра?

— Пока жива. Посмотрим, останется ли так после нашего разговора, или тебе снова придётся отправиться на поиски посылочки. Ну, я слушаю. Как ты объяснил Пальцеру, что делаешь в Кёльне?

Макс решил не лгать.

— Я сказал, что меня разыскивают за убийство Верены Хильгер. За убийство, которое совершил ты.

Нойман издал мерзкий козлиный смешок.

— Повезло тебе, Бишофф. В это я верю. Скажи ты что-нибудь другое, я бы уже шёл к твоей сестре.

— У меня не было выбора. Он и так знал, что меня ищут.

— Дальше.

— Я объяснил, что приехал в Кёльн, потому что он тоже был при твоём аресте. И надеюсь, что он сможет мне помочь.

— Да-да-да. Дальше. Что Бургхард Пальцер думает обо мне?

Похоже, ему не терпелось это услышать. Мнение Пальцера значило для него куда больше, чем можно было предположить.

— Он тебя жалеет, — сказал Макс, сам не зная почему.

— Вот как? Жалеет? С чего ты это взял?

— Он сам так сказал. И ещё рассказал, что ты звонил ему год назад. И при этом…

— Это ложь.

— Что?

— Я ему не звонил. Мы не разговаривали уже тринадцать лет. Эта свинья меня предала.

Макс растерялся. Неужели Пальцер солгал?

— Это звучало вполне правдоподобно.

— Звучит как дерьмо, потому что это и есть грязная ложь. А теперь наконец скажи, что он обо мне думает.

Максу было трудно собраться с мыслями. Его слишком занимал вопрос, не обманул ли его Пальцер.

— Он… он сказал, что ты ему звонил. Что ему тебя жаль, но то, что ты делаешь сейчас, он считает чудовищным и недопустимым. И думает, что тебя следует запереть до конца жизни.

— Значит, эта грязная сволочь предаёт меня уже во второй раз. Он врёт. Этот звонок — ложь.

Голос Ноймана по-прежнему звучал глухо, но теперь в нём уже не скрывалась ярость.

— И то, что он меня жалеет, тоже ложь. Он говорит так только затем, чтобы выставить себя благородным рыцарем, а на самом деле он подлая свинья.

— Он считает, что тебе следовало попасть не в тюрьму, а на терапию.

— Ложь! Он выступал на моём процессе. Так же, как и ты. И своими показаниями отправил меня в ад — точно так же, как и ты. Это можно прочитать в протоколах.

Смятение Макса нарастало. Он уже не понимал, чему верить.

Он снова спрашивал себя, зачем Пальцеру было ему лгать, и тут же задавался другим вопросом: а зачем лгал бы Нойман?

— Завтра ты снова с ним встретишься. Я хочу знать, какую ещё ложь он распускает. Он коварная, подлая свинья. Я позвоню тебе завтра днём в час и вечером в десять. Постарайся, чтобы рядом никого не было. И тогда ты расскажешь мне ещё о лживых побасёнках Бургхарда Пальцера. О, он будет страдать. И когда придёт время, ты убьёшь его так, чтобы он страдал.

Макс промолчал.

— Ты что, онемел?

— Я хочу ещё раз поговорить с Кирстен.

— Забудь.

— Нет, не забуду. Я хочу…

— Хочешь — так заткнись, понял? Ещё слово…

Макс осёкся. Таким он Ноймана ещё не слышал. Только бы он не выместил злость на Кирстен.

— Ладно. Я сделаю всё, что ты скажешь. Но хотя бы пообещай, что не тронешь Кирстен.

— Делай, что тебе велено, — глухо бросил Нойман и повесил трубку.

Макс ещё долго не мог уснуть. Мысли не унимались. Одна догадка цеплялась за другую, один вопрос тянул за собой следующий, и ни на один не находилось ответа.

Правда ли Нойман оставит Кирстен в покое? Как она там? Жива ли, держится ли ещё? Удастся ли снова с ней поговорить? И можно ли вообще ещё раз просить Ноймана об этом?

И что делать с Бургхардом Пальцером? Если всё, что тот говорил, было правдой, то сочувствия к Нойману в нём, на взгляд Макса, было слишком много. Но если он всё-таки солгал? И главное — зачем? Почему?

Утром надо будет как-то прижать его к стенке. Возможно, Бёмер сумеет помочь.

Кстати, Бёмер…

Не обращая внимания на поздний час, Макс набрал номер напарника. Прошло несколько секунд, прежде чем тот ответил.

— Есть что-нибудь новое? — сразу спросил Макс, не тратя времени на любезности.

— Нет… разве что тебя теперь ищут по всей Германии.

Слова прозвучали смазанно, почти неразборчиво. Бёмер заплетался языком.

— Хорст? Ты пил?

— Да. И что?

— Ладно. Почему бы и нет. По Нойману тоже ничего? Где он может скрываться? Где держит Кирстен? Вы говорили с её соседями? Может, они что-то видели.

— Не поверишь, мы всё ещё умеем работать, даже если тебя рядом нет.

— Да, извини. Я просто… Слушай, ты можешь завтра с утра разузнать побольше об этом Бургхарде Пальцере? Тут что-то не сходится. Он сказал, что Нойман звонил ему после освобождения. А Нойман утверждает, что это неправда.

— И кому ты веришь больше? Опытному полицейскому или психопату-убийце?

— Боюсь, всё не так просто.

— Нет, Макс, именно так. Потому что ты ведь ждёшь того же от меня, разве нет? Ты говоришь, что не убивал Верену, и я должен верить тебе, а не версии, которую для нас разыграл Нойман. Так в чём разница?

Максу пришлось напрячься, чтобы разобрать его слова.

— Разница в том, что ты знаешь меня уже давно.

— Правда? А я и впрямь тебя знаю, Макс?

И снова — то самое тянущее чувство под ложечкой.

— Да чёрт возьми, знаешь. И я не могу поверить, что ты до сих пор не уверен: Верену убил не я.

— Я тебе верю. Просто хотел показать, что и словам Пальцера не стоит доверять безоговорочно… А, к чёрту.

— Ладно, хватит. Давай сменим тему. Мне всё труднее появляться на людях. Сегодня в поезде меня едва не узнали двое коллег.

— Ты мог бы быстро это прекратить — просто приехать сюда и дать показания.

Опять всё по кругу.