И, наверное, именно поэтому однажды начал исподтишка их фотографировать, а потом часами разглядывать снимки. Он словно ставил камеру между собой и всем женским, что его притягивало. Будто объектив избавлял его от страха.

Поначалу на фотографиях были женщины в самых обычных обстоятельствах: в магазине, на прогулке, в уличном кафе, с детьми на детской площадке… Таких снимков Ульф сделал тысячи.

Но со временем фотографии становились всё более специфическими.

Женщины в коротких платьях или юбках — сидящие так, что подол задирался и можно было увидеть чуть больше, иногда даже бельё.

Потом появилась целая серия особенно полных женщин с глубокими декольте.

После этого его, по-видимому, начали завораживать женские ступни.

А потом женщины на снимках становились всё моложе и моложе. Не маленькие девочки — в таком случае Герда немедленно и всерьёз поговорила бы с братом, — но некоторые были всё же совсем юными. Она ещё поговорит с ним об этом.

Горячая волна захлестнула её тело и оборвала мысль. Боль вдруг сделалась такой сильной, что Герда громко застонала. Действие сильных таблеток уже давно сошло на нет, и теперь это стало мучительно ясно.

Она нащупала выключатель ночника и зажгла свет. Опиаты лежали рядом с будильником.

Десять минут четвёртого.

Дрожащими руками Герда потянулась к блистеру, стала искать полную ячейку — и разочарованно уронила руку.

Пусто.

А рак свирепствовал в её теле, точно размахивая огненным мечом.

Герда поднялась с кровати и едва не вскрикнула. Боль была такой острой, что почти лишала её чувств. Но выбора не было — нужно было спуститься вниз, на кухню.

Там оставался пакет с таблетками, который Ульф наконец забрал сегодня из аптеки. Четыре дня он носил рецепт в кармане и всякий раз забывал о нём.

Она подошла к двери спальни, открыла её и прислушалась к темноте. Она всегда так делала, когда ночью ходила по дому.

В последнее время — всё реже.

А скоро уже не будет вовсе.

Шестнадцать ступеней вниз дались ей не сразу. Ощупью пробираясь по тёмному коридору, Герда добралась до кухни и включила свет. На столешнице лежали таблетки.

Она сразу взяла две, запила водой из-под крана, потом прислонилась к краю мойки и глубоко вдохнула.

Она знала: подействуют они лишь через десять-пятнадцать минут.

Она думала о предстоящих неделях. С каждым днём будет всё хуже — это она понимала ясно. Сколько ещё сможет выдержать, не знала.

Её взгляд упал на коробку с таблетками.

Опиаты.

Лучше всего было бы отложить несколько штук на тот день, когда терпеть уже не останется сил. Шести или восьми должно хватить.

Тут её взгляд скользнул к большой стеклянной двери, ведущей на террасу.

Там, снаружи, в темноте, прямо перед дверью что-то шевельнулось — в этом она была уверена. Первая мысль была об Ульфе, но что ему делать в саду в такой час? Да ещё без света?

Нет, глупости. Брат внизу, в своей комнате, спит. Наверняка.

Герда чуть сощурилась, пытаясь пробиться взглядом сквозь тьму за дверью, но кухонный свет превращал ночь в чёрную плёнку на стекле.

Она подошла ближе. В двери было что-то не так, хотя она не сразу поняла, что именно. Но этим можно заняться потом. Сейчас всё её внимание было приковано к тому, что лишь смутно угадывалось снаружи.

Выключателя террасного света на кухне не было — он находился в соседней гостиной. Зато рядом с дверью располагался ещё один выключатель кухонного освещения.

Она дошла до двери, до выключателя и погасила свет.

Темнота.

Она уставилась в стекло. Глаза привыкали медленно, и лишь постепенно из мрака начали проступать очертания садовой мебели, а за ней — кустов.

Герда положила ладонь на стекло.

Оно поддалось.

В тот миг, когда она поняла, что дверь не заперта, а лишь притворена, из темноты выступила большая тень — и за какую-то секунду обрела облик того, чего попросту не могло существовать.

В следующее мгновение существо уже стояло у двери и смотрело на неё сквозь стекло.

Герда закричала — высоким, пронзительным криком, от которого у неё самой всё похолодело внутри.

Прямо перед дверью стояло существо с человеческим телом и головой мухи и смотрело на неё фасетчатыми глазами размером с футбольный мяч.

У Герды перехватило дыхание. Она схватилась за грудь, испугавшись, что сердце вот-вот остановится.

Появились две синие руки, легли на стекло, надавили.

Вместо того чтобы удержать дверь и не дать чудовищу войти, Герда попятилась.

Шаг за шагом.

Дверь медленно распахнулась.

Когда она открылась настежь, фигура голосом, словно пришедшим прямо из кошмара, произнесла:

— Я знаю, что вы делаете. Я пришёл положить этому конец.

Тёмные очертания кухни поплыли перед глазами. Герда опёрлась рукой о столешницу и уставилась на того, кто теперь стоял перед ней посреди кухни.

Какая-то часть её сознания, затуманенного ужасом, подсказывала: это человек в комбинезоне и резиновой маске. Но легче от этого не становилось.

— Иди вниз, — монотонно проскрежетал жуткий голос. — К нему.

Ульф.

Кто бы ни стоял перед ней, он знал, что комната Ульфа находится в подвале.

Но откуда?

— Живо.

Ульф.

Ужас перед этой неестественной сценой мгновенно уступил место страху за брата. Так быстро, как только позволяло её истощённое тело, Герда двинулась с места, спотыкаясь вышла в коридор, добралась до лестницы и начала спускаться — ступенька за ступенькой.

Наконец она сошла вниз. На миг остановилась: боль почти лишала её сознания. И тут услышала тихое, странно приглушённое мычание.

Собрав последние силы, Герда оттолкнулась от стены, подошла к двери комнаты Ульфа, распахнула её и замерла.

Ульф сидел посреди комнаты на стуле. Верхняя часть тела была туго обмотана верёвкой. Во рту — кляп.

На нём не было ни брюк, ни белья. Ноги были раздвинуты, открывая вид на его гениталии, которые освещала желтоватым светом лампа с прикроватной тумбочки, поставленная на пол всего в метре перед ним.

Голени были так туго привязаны к передним ножкам стула, что более тонкие верёвки глубоко врезались в кожу.

При виде этого Герда застонала.

Это стоило ей огромного усилия, но она заставила себя перевести взгляд на жуткую фигуру, вошедшую в комнату следом за ней и теперь стоявшую рядом с её братом.

— Вот так ты на них и пялишься.

Толстый хобот дрожал при каждом слове.

Герда ясно это видела — желтоватый свет снизу освещал и голову насекомого.

Хотя теперь она уже понимала, что это всего лишь маска, ей казалось, будто взгляд фасетчатых глаз прожигает её кожу насквозь.

— Сядь.

Рука в резиновой перчатке указала на другой стул, стоявший в двух метрах от Ульфа, который глухо мычал.

Герда подчинилась.

Когда она снова посмотрела на брата, то увидела широкую тёмно-красную полосу, тянувшуюся от линии волос через лоб и щёку. Должно быть, у него была глубокая рана на голове.

Герде хотелось подойти к нему, помочь, но её сковывали не только боли, сжигавшие тело изнутри, но и страх перед этим чудовищным гостем.

Она заставила себя смотреть Ульфу только в лицо и не опускать взгляд ниже.

— Я знаю, — монотонно проскрежетал механический голос. — Скажи им это. И скажи, что я не успокоюсь, пока не уничтожу вас всех. Вам не достичь своей цели. Никому из вас. Смотри сюда и скажи им, что ты видел.

Герда не поняла, откуда в руке фигуры вдруг появился нож.

Ей было всё равно.

Весь её мир в это мгновение сузился до длинного лезвия, которое медленно опускалось и в следующий миг легло Ульфу на горло.

Прежде чем острая сталь глубоко вошла в его плоть, жёсткий голос произнёс ещё одно слово.

Всего одно.

Герда его услышала.

И поняла.

Но осмыслить не смогла.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 25

— Хорошо. Тогда расскажите, пожалуйста, подробно, когда и как всё началось.

— Ну, первые сообщения она… — начал Макс, но старший комиссар Келлер поднял руку, останавливая его.

— Нет. Рассказывать будешь не ты, а твоя сестра. — Он снова посмотрел на Кирстен. — Договорились?

— Да, конечно. Только я уже не помню, когда именно всё началось. Думаю, первое сообщение от него пришло мне примерно семь или восемь месяцев назад.

— Они у вас сохранились?

— Нет, я всё удаляла. Только несколько недель назад Макс сказал, что такие вещи лучше не стирать.

— Хм. Жаль. А вы хотя бы примерно помните, что там было написано?..

Телефонный звонок оборвал его на полуслове. Келлер виновато развёл руками и снял трубку.

— Да, он здесь. Одну минуту…

Он протянул телефон Максу.

— Тебя.

Макс взял трубку с тяжёлым предчувствием и поднёс к уху.

— Да?

— Снова началось, — сказал Бёмер. — Поднимайся. Нужно ехать.

— Чёрт.

Макс вернул трубку, поднялся и посмотрел на сестру.

— Кирстен, прости, но мне надо… У нас срочный вызов.

— Всё в порядке. Иди.

— Но ты точно справишься здесь одна?

— Эй, она не одна, — заметил Келлер, кивнув в сторону двери. — Иди уже. Когда мы закончим, я сам отвезу её домой. Обещаю.

Макс шагнул к выходу, но на пороге снова обернулся.

— Я могу прислать к тебе одну коллегу. Она…

Кирстен закатила глаза.

— Я уже не маленькая. Иди наконец и занимайся делом.

Пока Макс спешил к лестнице, чтобы попасть в отдел убийств двумя этажами ниже, мысли мчались, перебивая друг друга.

Снова началось, — сказал Бёмер.

Это могло означать одного мертвеца. Двух. А то и больше. Но в любом случае значило одно: безумец снова нанёс удар. Их предупреждения владельцам конюшен, выходит, ничего не дали.

— Наконец-то, — бросил Бёмер, уже ждавший у лестничной клетки и придерживавший ногой дверь лифта. — Поехали.

Пока лифт спускался, Бёмер коротко ввёл его в курс дела:

— Похоже, на этот раз только один убитый. Ульф Борнхофен. Сорок с небольшим, холостяк. Жил со старшей сестрой, тоже незамужней. Она выжила, в какой-то момент сумела освободиться. Похоже, её связали не слишком туго.

Макс кивнул.

— Да. Ему всегда нужен свидетель.

Жертва снова сидела на стуле — связанная. И снова горло было рассечено глубоким, страшным разрезом. Белая лилия тоже никуда не делась: она торчала за правым ухом убитого, будто мужчина сам приколол её туда как нелепое украшение.

Но на этот раз было и нечто новое — то, чему Макс пока не находил объяснения.

Борнхофен был раздет ниже пояса. Голени были примотаны к ножкам стула так, что ноги оказались широко разведены и открывали вид на большую окровавленную рану между ними. Во всяком случае — на ту её часть, которую не заслонял выпирающий дряблый живот.

— Он полностью его кастрировал, — сказал доктор Райнхардт, заметив взгляд Макса. — И яички, и половой член отрезаны.

Он указал на стеклянную чашу под стулом. Макс не разглядел её содержимого толком, но и увиденного хватило с избытком.

— Он ещё был жив? — Бёмер смотрел на рану с нескрываемым отвращением.

— Судя по обильной кровопотере, да. Полагаю, убийца сначала перерезал ему горло, а потом, пока тот захлёбывался собственной кровью… чик — и всё.

— Похоже, он хотел унизить его даже после смерти.

— Возможно. — Макс наконец заставил себя отвести взгляд от жуткого увечья. — Но зачем тогда класть отрезанные гениталии в стеклянную чашу и ставить её под стул? Если рассматривать этот случай отдельно, я бы решил, что перед нами ритуальное убийство.

— Проблема в том, что это часть серии, а до сих пор мы не нашли никаких признаков ритуала.

— Кроме крови Липперта. Её убийца тоже оставил в миске на полу. Почти как здесь.

Макс повернулся к одному из сотрудников криминалистической группы, которого прежде не видел.

— Есть ещё что-нибудь необычное?

Молодой комиссар скривил рот в ухмылке.

— Вы имеете в виду, кроме того, что он остался без яиц?

Макс посмотрел на него в упор.

— Вам, видимо, кажется, что это делает вас очень невозмутимым?

Улыбка у того мгновенно исчезла.

— Нет, извините, я…

— Пойдёмте со мной, — сказал Патшетт. — Тут есть кое-что. Возможно, это многое объясняет.

Он указал в сторону промежности убитого и пошёл прочь.

Макс последовал за ним по короткому подвальному коридору к соседней двери. Патшетт открыл её и вошёл внутрь.

Комната была небольшой и полутёмной. Через единственное подвальное окошко сюда проникало совсем немного дневного света.

У дальней стены стоял письменный стол из тёмного дерева с компьютером; перед ним — неудобный на вид стул; рядом — металлический шкафчик. Но внимание Макса привлекло вовсе не это.

Стены.

Они были сплошь заклеены фотографиями, и на всех были женщины. В основном совсем юные — местами почти ещё девочки. И именно самые молодые были либо полураздеты, либо почти совсем без одежды.

— Если опять кто-нибудь погибнет, вы либо найдёте стойло, либо фотографии голых женщин. Много фотографий.

Макс резко обернулся к Бёмеру. Он и не заметил, что напарник вошёл следом.

— Этот чокнутый ублюдок снова оказался прав.

— Кажется, я догадываюсь, что мы обнаружим, когда доберёмся до жёсткого диска.

Макс посмотрел на один из снимков. На нём позировала девочка лет тринадцати, максимум четырнадцати, в красном фантазийном костюме: с очень короткой юбочкой, корсажем с глубоким декольте, белыми гольфами, туфлями на высоком каблуке и приклеенными ушками гоблина.

Он почувствовал, как внутри поднимается глухая ярость к Ульфу Борнхофену.

— Если бы отец такого ребёнка увидел эти фотографии, я бы вполне понял желание отрезать этому типу яйца.

Бёмер шумно выдохнул.

— Это да. Только наш серийный убийца — уж точно не разъярённый отец девочки, которую Борнхофен снимал полуголой.

— Кто знает. — Макс отвернулся. — Я лучше поднимусь наверх. От такого меня мутит.