Невдалеке от Мертвецкого мыса, в долине Россес, где глядит двумя круглыми окнами, как глазами, на море заброшенный лоцманский дом, стояла в прошлом веке глинобитная хижина. Служила она также и наблюдательным постом, ибо в доме этом обитал некий Майкл Бруэн, старый контрабандист, отец нескольких местных средних лет контрабандистов и дед контрабандистов юных, и, когда после захода солнца в бухту со стороны Рафли входила воровато изящная французская шхуна, именно он ставил в южном окне фонарь, чтобы весть дошла до острова Доррена, а оттуда, при помощи такого же точно фонаря, — и до самой деревни Россес. Окромя случайных этих призрачных посланий, дел с прочим всем человечеством Майкл Бруэн почитай что вовсе не имел, потому как был он совсем уже старый и ни о чем, кроме души, уже и не думал и просиживал день деньской согнувшись в три погибели над испанскими своими четками. Как-то раз он целую ночь глядел на море, ибо ветер был то, что нужно, и дул с самой что ни на есть правильной стороны, a «La Mere de Misericorde»[104] уже несколько дней как должна была прийти с грузом. В конце концов он совсем уже было собрался завалиться спать на привычную свою охапку соломы, потому что знал прекрасно — ни днем, ни даже на рассвете француз не осмелится пройти мимо Рафли и бросить в бухте якорь, как вдруг увидел большую стаю цапель: вытянувшись в ниточку, они летели со стороны Дорренова острова и вроде бы в сторону заброшенных, заросших камышом прудов, которые цепочкою лежат за песчаной пустошью, именуемой обыкновенно Второй Россес. Он еще ни разу в жизни не видал, чтобы цапли летели над морем, ибо птицы-то они береговые, и отчасти по причине удивления, прогнавшего дремоту, а прежде всего потому, что шхуна все не шла и, следовательно, в кладовке у него было пусто, он подхватил ржавый свой дробовик, ствол которого был примотан к ложу куском бечевы, и пошел к прудам.

Сколько-то времени спустя он и впрямь нашел цапель, коих было там без счета, и все стояли на мелководье, поджавши каждая по ноге; скрючившись за прибрежною стеною камыша, он проверил курок и пошептал чуток над четками, сказав так: «Святой Сент Патрик, понимаешь, больно уж мне хочется пирога с цаплей; и если ты не дашь мне сейчас промазать, я, честное слово, буду говорить тебе по розарию[105] каждый вечер, пока не съем от этого самого пирога последний кусок». Засим он лег на землю, угнездил ружье на большом валуне и навел его на ту из цапель, что стояла на травке, над небольшим впадавшим в пруд ручьем; потому как он боялся ревматизма, а ежели подстрелишь первую попавшуюся цаплю и придется потом лезть за ней в воду, непременно этот самый ревматизм и схватишь. Но когда он глянул вдоль ствола, цапли никакой там не было, а вместо цапли, к удивлению его и ужасу, стоял какой-то старик, древности просто невероятной. Бруэн опустил ружье — и снова перед ним была цапля, голова опущена и ни перышком не шевельнет. Он поднял ружье — и опять на мушке у него был старик, который исчез с глаз долой, едва он только отнял приклад от щеки. Он отложил ружье в сторону, перекрестился три раза, прочитал Патерностер[106] и Аве Марию, проворчал чуть не в голос: «Удит враг Господень у святой водички» — и, проделавши все это, прицелился еще раз, медленно и аккуратно.

Грохнул выстрел, и, когда дым рассеялся, он увидел скорчившегося на траве старика и цепочку цапель, улетающих спешно прочь, в сторону моря. Он обогнул заливчик и, дойдя до ручья, принялся разглядывать странную высохшую фигуру, одетую в кроенные на старый, очень старый лад и запачканные кровью отрепья. Потом покачал головой: вот, мол, блудит нечистый. Но тут вдруг фигура, лежавшая на земле, зашевелилась, и худая старческая рука потянулась к висевшим у него на шее четкам, да так, что высохшие скрюченные пальцы едва не достали до крестика. Он отшатнулся и крикнул: «Ну ты, колдун, как же, дам я всякой нечисти лапать четки, да еще освященные!»

— Выслушай меня, — прошелестел голос, такой тихий, что больше он похож был на вздох, — ты поймешь, что я не колдун, и дашь мне перед смертью приложиться к распятию.

— Выслушать выслушаю, — сказал Майкл Бруэн, — но четки лапать не дам, — и, усевшись на траве от умирающего чуток в сторонке, он перезарядил ружье, положил его на колени и приготовился слушать.

— Я не знаю, сколько поколений тому назад мы, вот эта самая стая цапель, были людьми, и людьми учеными: мы были книжники, мы не охотились, не сражались на поле битвы, не читали молитв, не пели песен, не влюблялись. Друиды говорили нам, и не один уже год, о новом каком-то друиде по имени Патрик; и большая их часть была на него зла; другие же, немногие, считали, что новое его учение есть не что иное, как их собственное, прежнее, только изложенное в иных словах и образах, и эти стояли за то, чтобы принять его как гостя и друга; но мы зевали, когда нам говорили о Патрике. В конце концов они пришли к нам и кричали нам в уши, что он-де прибудет вот-вот ко двору, дабы вступить с ними в словопрение, но не было в нас интереса ни к одной из сторон, ибо наши темы касались, ну, скажем, просодии, или сравнительных достоинств ассонанса и рифмы, слоговой или же тонической системы стихосложения; не обратили мы на них внимания даже и тогда, когда они прошли мимо окон наших, неся под мышками магические жезлы и направляясь к священному лесу, ни тогда, когда вернулись они назад после заката солнца, с бледными лицами и горестными восклицаниями на устах; ибо слишком уж нравился нам тихий скрежет наших ножей по дереву, когда записывали мы огамом[107] пришедшие нам в голову мысли. На следующий день людские толпы прошли мимо нас в ту сторону, где стоял дом короля, и один из нас, отложивши лезвие в сторону, чтобы зевнуть и почесаться, услышал даже говоривший в отдалении голос; однако же наши сердца были глухи, мы резали огам, и спорили, и читали, и смеялись нашим шуткам. Прошло еще какое-то время, и мы услышали топот множества ног у нашего дома, и тут же на пороге нашем стояли уже две высокие фигуры, и одна была в белых, другая же — в кармазинового цвета одеждах; мы, конечно же, сразу поняли, что это и есть Друид Патрик, а второй с ним — наш король. Мы отложили наши лезвия и склонились перед королем, однако голос, заговоривший с нами, не был громкий грубый голос нашего короля, но был то голос грома и гнева небесного: «Я возгласил десять заповедей Господних, — сказал он, — в доме короля, и от самого центра земли до самых до врат Небесных воцарилось молчание, так что орел парил, не шевельнув крылом, рыба — плавником, и коноплянки, и крапивники, и проныры-воробьи перестали сновать и чирикать, и стали облака как белый мрамор, и застыли креветки в далеких заводях морских, и длили терпеливо вечность, хоть то и было им тяжко.

И только тонкие ваши ножи скрипели, скрипели по дереву, и звук сей был невыносим в огромной этой тишине. Поелику привыкли вы жить в таком месте, где ни ноги ангелов коснуться не могут ваших голов, ни щетинистые волосы бесов не щекотят подметок ваших, я в назидание грядущим поколениям сделаю из вас серых цапель, чтобы стояли вы из века в век, задумавшись, в серых мелких лужах и летали бы над миром в час, когда полнится он стонами и вздохами; и станет приходить за вами смерть случайно и без знака, и не будете вы знать ни в чем уверенности отныне и во веки веков».

Голос затих, но слушатель сидел все так же, скрючившись над ружьем своим и уставясь в землю, потому как был он слишком глуп, чтобы понять услышанное; так бы он и сидел, быть может, час еще или два, если бы не натянулась бечева, на которую нанизаны были четки, и не разбудила его. Старый книжник подполз по траве поближе, ухватился пальцами за крест и пытался дотянуться до него теперь губами.

«Не лапай освященные четки, ты!» — крикнул контрабандист и ударил по иссохшим тонким пальцам стволом дробовика. Впрочем, и в ударе-то этом особенной нужды не было, ибо старик откинулся со вздохом на траву и затих. Он нагнулся и принялся разглядывать выцветшую одежду, потому как страх его стал куда слабее, когда он понял, что книжнику этому чего-то от него, от Майкла, нужно, а теперь, когда освященным четкам опасность не угрожала, он и вовсе почти успокоился; и уж конечно, подумалось ему, ежели накидочка вот эта окажется теплой и дыр в ней будет не слишком уж много, Сентпатрик непременно снимет с нее всякие там чары и оставит за ненадобностью ему, Майклу Бруэну, поносить. Но древняя выцветшая ткань расползалась под пальцами; а тут еще поднялся над прудом легкий ветерок и вообще обратил старого книжника вместе с одеждою его в маленькую кучку праха; а потом раз за разом делал кучку эту все меньше и меньше, покуда ничего в том месте не осталось, кроме гладкой зеленой травы.