Верховная королева Ирландии умерла родами, и ребенка ее отдали на кормление одной женщине, а женщина эта жила на опушке леса. Как-то ночью женщина укачивала младенца в колыбели, думала о том, какой же он все-таки красивый, и молилась всем богам, чтоб наградили они его и мудростью под стать красоте.

Постучали в дверь; она встала открыть, хоть и была удивлена немало, поскольку ближайшие ее соседи жили в доме Верховного Короля, и дотуда пути была миля, а на дворе стояла ночь.

«Кто там?» — спросила она, и тоненький голосок отозвался немедля: «Открой! я из стада серого ястреба, и пришла я из мглы великого леса». В страхе она отворила засов, и в дом вошла старуха, древняя как смерть, одетая в серое и роста огромного, и встала в изголовье колыбели. Женщина так и вжалась в стену от страха и все глядела на старуху, не отводя глаз, ибо от очага на ту падал отсвет, и ей стало ясно видно, что на голове у старухи вместо волос — ястребиные перья.

«Открой мне дверь! — крикнул тут еще один голос. — Я из стада великого ястреба и слежу за гнездом его во мгле великого леса». Нянька снова отворила дверь, хоть пальцы и не слушались ее совсем, и в дом вошла еще одна старуха, такая же древняя, как первая, с такими же перьями вместо волос, и встала с той рядом. Чуть времени спустя явилась третья старуха, потом четвертая, а потом еще, еще и еще, покуда в доме не сделалось тесно от их нечеловечески огромных тел. Долгое время все они стояли молча, но потом одна пробормотала тихо и голосом тонким, как нить: «Сестры, я издалека увидела его и узнала, слишком уж красное сердце бьется под этой серебряной кожей»; а за ней сказала другая: «И я его узнала, потому что сердце это бьется, как птица под серебряною сетью»; а следом молвила и третья: «Сестры, я узнала его, потому что сердце это поет, как птица, которая счастлива в серебряной клетке». А потом все они стали петь, и те, что стояли ближе, качали колыбель длинными своими сморщенными пальцами; голоса их звучали то ласково и нежно, а то подобно буре в чаще великого леса, и песня их звучала так:

Когда песня смолкла, та старуха, что говорила первой, сказала: «Что ж, нам осталось только смешать с его кровью каплю нашей собственной крови». Она велела няньке принести веретено, царапнула руку себе острым кончиком, уронила каплю серой, как утренняя дымка, крови ребенку на губы и вышла вон.

Когда старухи ушли все, нянька пришла наконец в себя, поспешила в королевский дом и кричала посреди тронной залы, что ночью к младенцу приходили ши; и тогда король, и поэты, и законники пошли вместе с нею к ней в дом, и столпились вокруг колыбели, и галдели, как стая сорок, а ребенок сел и смотрел на них.

Прошло два года, и король умер, а поэты и законники стали править от имени мальчика; но все они знали, что это ненадолго, что вскорости мальчик повелевать страною и людьми станет сам, ибо никому из них не доводилось еще в жизни видеть ребенка столь мудрого; и все бы шло хорошо и ко всеобщей радости, когда бы не одно таинственное обстоятельство, от коего не по себе становилось умудренным опытом мужам, и пуще того беспокоились женщины и говорили о том между собой не переставая. У мальчика между волос стали расти вдруг перья серого ястреба, и как уж нянька не выстригала их все до единого, проходило несколько дней, и они появлялись опять, и всякий раз их становилось больше. И дело-то было вроде как нестоящее, ибо чудесами в то время удивить людей было трудно — так часто они случались, но, согласно древним законам, никто в Ирландии не мог занять престол, коли был он отмечен телесным изъяном; а поелику серый ястреб есть тварь нечистая, трудно было бы на человека, у коего вместо волос ястребиные перья, смотреть иначе как на проклятого и нечистого; и люди, окружавшие мальчика, отделить свое восхищение при виде мудрости столь явной от ужаса пред нечеловеческой, как видно, кровью, текущей в его жилах, никак не могли. Однако все они сходились во мнении, что править должен только мальчик, и никто другой, поскольку пришлось им уже натерпеться допрежь от неумных королей и от собственного беззакония; и боялись они все одного — что мальчик по великой мудрости своей решит закон исполнить строго и призовет на царствие кого еще.

Когда ребенку исполнилось семь лет, главный поэт собрал всех поэтов и законников, чтоб рассудить еще раз и чтобы еще раз все взвесить. Мальчик, конечно, давно уже заметил, что у всех остальных людей на голове одни лишь волосы, и хотя ему и объяснили, что, мол, в прежние времена перья на голове росли у всех и у каждого, но обычные люди их утратили в наказание за грехи отцов, но было ясно, что правду он узнает сразу же, как только начнет бродить по округе. После долгих раздумий они приняли новый закон, по которому под страхом смерти каждый житель страны обязан был вплетать в волосы перья серого ястреба, и разослали по всем концам страны множество слуг с сетями, пращами и луками, чтобы набрать ястребиных перьев в достатке. А еще они велели возгласить, что всякий, кто скажет мальчику правду, также подлежит смертной казни.

Шли годы, и мальчик из мальчика стал юношей, затем из юноши — мужчиной и стал задаваться странными и каверзными вопросами, отыскивая сходство в вещах, всегда казавшихся куда как разными, и в одинаковых вещах ища различий. Великие множества людей стекались со всех концов света, чтоб подивиться на него или задать ему вопрос, но на всех границах государства стояла бдительная стража, и всякого, кто бы он ни был, заставляла вплести меж волос перья серого ястреба. Когда они ему внимали, тьма становилась вдруг светом и слова его, как музыка, оставались у них в сердцах; но стоило им только вернуться домой в свои земли, и слова эти начинали казаться им неожиданно далекими и забывались быстро, а то, что удавалось вспомнить, — чересчур загадочным и странным, чтобы помочь им в жизни.

Многие и впрямь, вернувшись, начинали жить иначе, однако новая их жизнь бывала зачастую куда печальней жизни прежней: были такие, кто много лет до встречи с юным королем служил какой-нибудь доброй цели, но вот они слушали, как он воздавал их подвигу хвалу, а вернувшись домой, находили подвиг свой не столь уж важным, а цель — не такой уж и высокой, ибо он научил их, какая ничтожная малость лежит порой между правдой и ложью; были другие, кто, напротив, и не ставил перед собою никогда великих и невыполнимых целей, но созидал в довольствии и мире благосостояние собственного дома своего, такие обнаруживали вдруг, что кости их как будто стали мягче и что былой готовности служить самим себе орудием труда как будто и не стало вовсе — ибо он открыл им иные, огромные миры и перспективы; и сотни молодых людей, вспоминая потом, как говорил он обо всем об этом, восстанавливали в памяти буквально два или три его странных слова, но слова эти делали обычные их радости пустой мишурой — они пускались искать невозможного и делались несчастливы.

Среди тех, кто приезжал взглянуть на него и послушать, как он говорит, была и дочь одного короля, из королевства дальнего и незначительного вовсе; едва увидевши ее, он полюбил, поскольку красота ее была иной, чем красота всех прочих женщин; но в груди ее билось обычное женское сердце, и, когда она задумалась над тайной ястребиных перьев, ей стало страшно. Ошеломленная величием его и мудростью, она не знала, принять ли ей его любовь или отвергнуть; а он дарил ей подарки, изо дня в день, разные дорогие и странные вещи, которые купцы везли ему из Индии, а не то из самого Китая; но она все не могла никак выбрать, улыбаться ей иль хмуриться сурово; подчиниться ему или же оттолкнуть. Он сложил к ногам ее всю свою мудрость, он рассказал ей множество вещей, о коих даже сиды и те успели позабыть; и ему казалось, что она его понимает, ибо красота ее сама была как мудрость.

При доме жил некий светловолосый юноша, высокий, знаток в искусстве воинской борьбы; и вот в один прекрасный день король услышал средь ракитовых кустов его голос. «Любовь моя, — сказал голос, — как я их ненавижу за то, что они заставили тебя воткнуть в прекрасные твои волосы все эти грязные перья, и только лишь ради того, чтобы этот хищный ястреб мог спокойно спать на королевском троне»; и тут же тихий мелодичный голос, который он узнал бы из тысячи тысяч других голосов, ответил первому: «Что ты, да разве мои волосы прекраснее твоих; вот смотри, я вынула у тебя из волос все перья, и пальцам вольно теперь скользить меж ними вот так, и так, и так, потому что теперь мне не страшно». И тут король припомнил сразу все те незначащие мелочи, которые обычно забывались сразу и не оставляли следа просто потому, что он их не понимал: случайные оговорки поэтов его и законников, сомнения, которые он сам счел когда-то недостойными его внимания; и он позвал любовников дрожащим голосом. Они вышли из-за ракитовых кустов и бросились ему в ноги, умоляя о помиловании. Он наклонился, выдернул перья из волос у женщины и, не сказав ни слова, пошел прочь. Он пришел в свою тронную залу, собрал поэтов и законников и, вставши на помост, сказал голосом громким и ясным: «Слуги закона, зачем вы заставили меня противу закона согрешить? И вы, стихотворцы, зачем вы заставили меня грешить противу тайны мудрости? — ибо закон сотворен человеком во благо людей, мудрость же сотворена богами, и не следует человеку жить при свете ее, поелику сама она, как град, и дождь, и гром, грядет тропой смертельною для смертных. Люди закона и люди стиха, живите так, как вам жить следует, и призовите править вами Эохайда Быстрого Умом, ибо я ухожу от вас искать мне подобных». И после этого сошел к ним и вынул у одного, потом у другого из волос ястребиные перья и, бросив их на камышом устланный пол, вышел вон; и никто не осмелился последовать за ним, ибо глаза его сверкали, как глаза хищной птицы; и ни единый человек с тех пор не видел его самого и голоса его не слышал.