Однажды ранним зимним вечером по южному, поросшему лесом склону Бен-Балбена ехал не спеша некий рыцарь, старый и в заржавленной кольчуге, и глядел, как садится сквозь кармазинового цвета облака над морем солнце. Конь его еле шел, как после долгого и трудного пути, а на шлеме, вместо привычного здесь знака кого-нибудь из местных лордов или королей, взблескивала, что ни миг — все более глубоким кармазинным тоном, маленькая, из рубинов набранная роза. Седые волосы редкими прядями рассыпались по его плечам, и беспорядок этот шел к сосредоточенному и вместе отстраненному выражению лица: такие лица редко являются в сей мир, и всякий раз не к благости его и не к покою; се сновидцы, привыкшие сны свои делать явью, и воплотители, коим дела их грезятся.

Поглядев на солнце, он бросил повод, протянул к западу руки и сказал: «О Божественная Роза, Пламя Чистое, открой мне наконец врата покоя твоего!» И тут из леса, отстоявшего от него где-то на четверть мили вперед по склону горы, раздался вдруг громкий визг. Он остановил коня и тут же услышал — на этот раз за спиною — топот ног и голоса.

— Это они их лупят, гонят их по просеке в лощину, — донеслась отчетливая фраза, и с ним поров-нялись крестьяне, с дюжину примерно, с короткими копьями в руках, и стали поодаль, комкая в руках свои синие шапки.

— Куда вы идете с копьями? — спросил рыцарь; и тот, кто был у них за вожака, ответил:

— Шайка лесных разбойников спустилась с горы, днем еще, и они угнали свиней у одного старика с озера Глен-Кар, а мы пошли было вдогонку. Но только их, выходит, против нас раза в четыре больше, и мы за ними идем теперь, только чтобы узнать к ним дорогу; потом пойдем и скажем де Курси, а ежели он нам не поможет, так Фицджеральду, потому как де Курси с Фицджеральдом с недавних пор в мире, а мы теперь и не знаем даже, чьи мы.

— Но ведь свиней-то за это время, — сказал им рыцарь, — разбойники успеют съесть.

— А что еще мы можем сделать, с дюжиной-то копий? Да и то сказать, не подниматься же всей долине, не бегать по лесам, не рисковать своей шкурой ради двух несчастных чушек — да хоть бы и ради двух дюжин.

— Скажите мне, — спросил у них рыцарь, — тот старый человек, которому принадлежат эти свиньи, он что — благочестив и помыслы его чисты?

— Почище прочих будет, а если насчет благочестия, так этого хоть отбавляй, потому что каждое утро, прежде чем сесть за стол, он творит молитву святому.

— Значит, правильно будет с моей стороны, если я встану на его защиту? — сказал рыцарь. — И если станете вы вместе со мной биться с лесными этими разбойниками, я обещаю взять на себя основную часть битвы — вы же сами знаете, что человек в доспехах один стоит в бою множества таких вот бандитов, одетых только лишь в шерсть и кожу.

Вожак обернулся к своим и спросил, рискнут ли они ввязаться с разбойниками в драку; те же выказали волю вернуться поскорее домой, к своим хижинам.

— А эти ваши лесные разбойники, вероломны они и нечестивы?

— Да они только и делают, что обманывают и грабят, — сказал крестьянин, — и никто еще не видел и не слышал, чтобы они молились.

— Тогда, — сказал рыцарь, — я дам по пять крон за каждую голову, за каждого разбойника, убитого нами в бою, — и он велел вожаку указывать путь, и дальше они отправились вместе.

Чуть времени спустя дорога свернула в лес и повела их едва ли не вспять, поднимаясь вверх по лесистому склону горы. Они прошли еще немного; дорога шла прямо и сделалась очень крутой, и рыцарю пришлось спешиться и привязать коня к дереву. Они знали, что идут они верно, потому что попадались им то и дело следы востроносых башмаков, впечатанные в сырую глину, и, вперемежку с ними, раздвоенные следы свиных копытец. Потом подъем стал совсем крутым, и они поняли, что разбойники с этого места потащили свиней на себе, ибо свиных следов больше не было. Порой попадалась им длинная отметина, полоса свезенной глины — здесь свинья соскользнула с плеч, и какое-то время ее тащили волоком.

Так они шли минут двадцать, а потом, услыхавши впереди неразличимые за дальностью голоса, поняли, что нагнали воров. А потом голоса смолкли, и они поняли, что и их, в свою очередь, услышали тоже. Они пошли еще быстрей, вглядываясь на ходу в заросли по сторонам, и минут через пять один из крестьян заметил, как в орешнике мелькнула кожаная куртка.

Стрела ударилась о рыцарскую кольчугу и отскочила, а затем целый ливень стрел обрушился на них из зарослей. Они бежали, они карабкались вверх, они карабкались и снова бежали туда, где стояли между кустов разбойники, которых видно было теперь всех до единого, и луки еще дрожали у них в руках: у крестьян были одни только копья, и потому они должны были сойтись вплотную как можно быстрее.

Рыцарь бежал впереди, и сразу же сшиб с ног первого встречного разбойника, а за ним еще одного. Крестьяне крикнули все разом, и с ходу погнали разбойников перед собой, и гнали их, покуда не достигли плоской вершины горы; там они увидели пару свиней, которые рылись себе в короткой густой траве, и тогда они окружили свиней полукольцом и погнали их назад к узкой просеке; старый рыцарь шел теперь последним, сшибая наземь одного разбойника за другим.

Из крестьян никто всерьез не пострадал, ибо рыцарь и впрямь взял на себя основную часть боя, как то видно было и по кровавым прорехам на ржавой его кольчуге; и когда они добрались до начала просеки, он велел крестьянам гнать свиней обратно в долину, а он-де останется их прикрывать. Не успел он докончить фразы, как остался один, и его, ослабевшего от потери крови, неминуемо прикончили бы лесные разбойники, когда бы не ударились они, перепуганные вусмерть, бежать со всех ног.

Минул час, и никто не вернулся; рыцарь не мог уже больше стоять на страже, и пришлось ему лечь на траву. Прошло еще полчаса, просекою вышел на прогалину молоденький парнишка в странной шапке, сплошь утыканной по кругу петушиными вроде бы перьями; и принялся он ходить среди мертвых разбойников и отрезать им головы. Потом сложил головы кучей возле рыцаря и сказал:

— О великий воин, мне велели прийти к тебе и спросить с тебя деньги, которые ты обещал за эти головы: по пяти крон за штуку. Они велели еще передать тебе, что они молятся Богу и Матери Его, чтоб даровали они тебе долгую жизнь, но что они, мол, бедные крестьяне и хотели бы получить свои деньги, покуда ты не помер. Они повторяли мне это много раз подряд, все боялись, чтобы я не забыл передать тебе в точности, и обещались прибить меня, ежели я все ж таки забуду.

Рыцарь приподнялся на локте и, открывши кошель, который у него висел на поясе, отсчитал по пяти крон за голову. А было там ровным счетом тридцать голов.

— О великий воин, — сказал парень, — а еще они велели мне о тебе позаботиться, и разжечь для тебя костер, и приложить к твоим ранам эту вот мазь.

И собрал он в кучу листьев, палок и, ударивши о кремень кресалом, развел веселый костерок. Затем снял с рыцаря кольчугу и стал накладывать на раны ему целебную мазь; но делал он это неловко, как человек, который выучил каждое движенье наизусть, но что он, собственно, делает, так и не понял. Рыцарь жестом остановил его и сказал:

— Ты, кажется, славный парень.

— Я бы хотел попросить у вас кое-что для себя.

— У меня еще осталось несколько крон, — сказал рыцарь, — хочешь, возьми их.

— Да нет, — сказал парень. — Мне от них не будет толку. Есть одна только вещь, которая мне мила, а на это не надобно денег. Я хожу из деревни в деревню, с горы на гору и, если вижу где доброго петуха, краду его, уношу в лес и держу там под старой корзиной, покуда не найду другого доброго петуха ему под стать, и тогда я заставляю их промеж собой драться. Люди говорят, что я как дитя малое и что вреда от меня большого нет, а потому они меня не обижают и не заставляют работать, вот разве что отправят изредка с каким поручением, вроде как сегодня. Потому-то они и послали меня взять у вас деньги: всякий другой украл бы их и взял себе; а сами они прийти побоялись, потому как теперь-то вас с ними нет, и вдруг как нападут на них разбойники. Вы ведь слыхали, наверно, что когда лесных разбойников крестили, так крестными были им волки, а правая рука у каждого из них и вовсе некрещеная, слыхали?

— Что ж, добрый человек, коли тебе не нужны эти деньги, боюсь, мне больше нечего тебе предложить, вот разве старую мою кольчугу, мне-то она скоро будет ни к чему.

— Нет, чего-то я еще от вас хотел, — сказал дурень. — А, вспомнил. Хотел, чтоб вы мне объяснили, почему вы дрались подобно сказочным героям и великанам, и все из-за такой-то малости. Вы и взаправду такой же, как все мы, смертный человек? А может, вы колдун, который живет тут в горах, и вот как дунет сейчас ветер, а вы и рассыпетесь в прах?

— Я расскажу тебе, — ответил рыцарь, — о том, кто я такой, ибо один я остался в живых и могу сказать ныне все и свидетельствовать перед Богом. Видишь Рубиновую Розу на моем шеломе? Вглядись в нее, ибо она есть символ моей жизни и веры. — И он стал рассказывать дурню свою историю, останавливаясь то и дело, чтобы набраться сил, и чем дальше, тем чаще делались паузы; и пока он говорил, дурень повытащил из шапки петушиные перья и принялся втыкать их перед собою в землю и переставлять, как будто бы актеров в пьесе.

«Я жил в далекой стране, и был я Рыцарем Святого Иоанна, — сказал старик. — И был я из тех членов Ордена, кто всегда искал трудов самых тягостных во службу той истине, которую постичь возможно одним лишь только сердцем — и внутри него. Наконец пришел к нам из Палестины некий рыцарь, коему Сам Господь открыл истину истин. Явлена ему была великая Роза Пламенная, и Голос из сердца Розы возвестил ему, что отвернутся люди от света в сердцах своих и склонятся перед властью и перед стылостью мира внешнего, и тогда угаснет свет и никто не избежит проклятия, за исключением человека доброго, но поврежденного в уме, ибо не сможет он рассуждать, и человека злого и страстного, ибо он рассуждать не станет. Сейчас уже, сказал ему Голос, убывает свет в сердце Розы, и с убыванием его проникла в мир зараза, порча; и никто из тех, что ясно видели истину перед лицом своим, не сможет войти в Царство Божие, которое и есть в сердце Розы, ежели останется он по своей воле в мире порченом; а потому должны они явить свой гнев против Силы Тления и умереть во службу Розе. И покуда палестинский рыцарь говорил нам это, воздух полон был благоуханьем Розы. Потому мы поняли, что это Глас Божий говорил нам через рыцаря, и мы просили его направлять нас во всех делах наших и научить, как нам исполнить волю Голоса. И он связал нас клятвою, и дал нам пароли и знаки, чтобы мы могли по ним узнать друг друга даже через много лет, и назначил места, где нам встречаться, и отправил нас, отряд за отрядом, в мир искать благие цели и умирать за них. Поначалу мы думали, что проще всего исполним наш долг, если откажемся от пищи в честь какого-нибудь святого и так, в посту, умрем; но он объяснил нам, что помысел сей нечист, ибо мы делали бы это ради смерти как таковой и тем изъяли из десницы Божьей возможность выбора, какою смертью нам умереть, в какое время, и уменьшили бы Его власть. Мы должны в самом исполнении долга видеть цель свою, и пусть Господь Сам вознаградит нас, когда и как Ему будет угодно. И после обязал нас садиться не меньше чем по двое за стол и следить, чтобы собратья наши не постились больше положенного. Шли годы, и один за другим товарищи мои все погибли в Святой Земле, или в войнах против неправедных князей земных, или освобождая проезжие пути от разбойников; и среди них погиб палестинец, и наконец я остался один. Я дрался в каждой битве, где немногие сражались против многих, и волосы мои поседели, и в сердце поселился страх, что я впал в немилость Господню. Но, услыхавши в конце концов, что западный сей остров войнами и разбоем полон через край, я пустился в путь и нашел здесь то, что искал, и вот я ныне полон великой радости».

Сказав так, принялся он петь по-латыни, и, покуда он пел, голос его все слабел и слабел и сошел понемногу на нет. Затем глаза его закрылись и разошлись сомкнувшиеся было губы, и тогда дурень понял, что рыцарь умер. «Хорошую он рассказал мне сказку, — сказал он, — потому что была в ней драка, но я много в ней чего не понял, да и трудно было бы запомнить такую длинную историю».

И, взявши у рыцаря меч, стал он копать в мягкой глине могилу. Копал он усердно и почти уже закончил свой труд, как вдруг внизу, в долине, прокричал петух. «Ага, — сказал он, — вот эту птичку я словлю» — и побежал себе вниз по узкой просеке в долину.