Лофт в Титаник-квартале встретил нас тишиной.

Я открыла дверь ключом из-под коврика, как и говорила Лекси, и переступила порог, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом.

Внутри пахло чистотой и чем-то едва уловимым – дорогим парфюмом, кожей, деревом. Запахом денег и пустоты.

Пространство открывалось передо мной – огромное, залитое дневным светом, проникающим сквозь панорамные окна. Высокие потолки с открытыми стальными балками, кирпичные стены цвета ржавчины, отполированный бетонный пол. Минималистичная мебель – два серых кожаных дивана, журнальный столик из тёмного дерева и стекла, барная стойка, отделяющая кухню с хромированной техникой.

На стенах – абстрактное искусство. Большие полотна, на которые я не стала смотреть дважды. Для меня – пятна краски. Для хозяина – инвестиция стоимостью с мою годовую зарплату.

– Боже, – пробормотала я, сбрасывая рюкзак на диван. – Лекси не шутила насчёт хозяина.

Оберон замер у окна.

Он стоял неподвижно – слишком неподвижно – глядя на вид за стеклом. Титаник-квартал раскинулся внизу – современный, стеклянный, холодный. Небоскрёбы из стали и бетона. Док, где когда-то строили «Титаник», теперь превращённый в музей. Набережная, усыпанная ресторанами и барами. И за всем этим – тёмная гладь Белфаст-Лох, залива, растянувшегося до горизонта, сверкающего в послеполуденном свете.

Его профиль был резким на фоне стекла. Линия челюсти напряжена. Губы сжаты. Пальцы медленно сжались в кулак на стекле.

– Здесь раньше был лес, – произнёс он тихо, почти себе под нос. – Дубовая роща. Старая. Древняя. Деревья помнили времена, когда фейри ещё ходили открыто по этой земле. – Он провёл рукой по стеклу, словно пытался коснуться чего-то невидимого. – Я чувствовал их. Даже из Летнего Двора, за сотни миль отсюда. Их корни уходили так глубоко… связывали миры.

Я подошла ближе, встав рядом. Смотрела на то, что видел он – сталь, стекло, бетон. Мёртвые материалы. Холодные.

– А теперь? – спросила я тихо.

Его челюсть напряглась.

– Ничего. – Голос прозвучал глухо. – Просто… пустота. Мёртвое пространство, где когда-то была жизнь. – Он замолчал, и что-то промелькнуло в золотых глазах – боль? Ярость? – Вы убили её. Срубили деревья. Залили землю камнем. Построили эти… коробки. – Он обвёл рукой вокруг, указывая на небоскрёбы. – И называете это прогрессом.

Я не знала, что ответить.

Потому что он был прав.

Мы действительно это сделали. Уничтожили леса. Осушили болота. Перекрыли реки. Построили города на костях того, что было здесь раньше.

И называли это цивилизацией.

Часть меня хотела огрызнуться – сказать, что мы не выбирали этот мир, что родились в нём. Что я не рубила эти деревья.

Но какая разница? Я всё равно пользовалась плодами.

– Я не могу это исправить, – призналась я, и слова прозвучали слабо даже для моих собственных ушей.

Он посмотрел на меня – долго, оценивающе. Золотые глаза искрились чем-то тёмным.

– Знаю, – выдохнул он. – Но завтра ты поможешь мне вернуть хотя бы часть того, что у меня забрали. – Пауза. – И этого достаточно.

Что-то сжалось в груди.

Я кивнула, отворачиваясь, не в силах больше смотреть на боль в его глазах.

Несколько секунд я просто стояла, сжимая и разжимая пальцы. Дышала. Потом пересилила себя.

– Изучим планировку, – бросила я через плечо, возвращаясь к привычной маске контроля. – Если нам здесь ночевать, лучше знать, где что находится.

Спальня оказалась за стеклянной раздвижной дверью – просторная, с кроватью king-size, застеленной серым шёлковым бельём. Ещё одна спальня – поменьше, но тоже с двуспальной кроватью. Ванная комната – мрамор, хром, душевая кабина размером с мою бывшую квартиру.

Кроватей хватало. Проблемой меньше.

– Бери любую, – сказала я, кивая на спальни. – Я возьму ту, что поменьше.

Оберон кивнул и скрылся за дверью большой спальни.

Я повернулась и пошла на кухню.

***

Час спустя мы сидели за барной стойкой – коробки с китайской едой между нами, палочки в руках. Я заказала доставку – курица с кунжутом, лапша с овощами, жареный рис, спринг-роллы. Стандартный набор измотанного человека, которому лень готовить.

Оберон ел медленно, осторожно, словно каждый кусок мог быть последним.

– Это съедобно? – спросил он после третьей порции лапши.

– Если бы было несъедобно, ты бы уже умер.

Он пожал плечами, продолжая есть.

Я наблюдала за ним, прихлёбывая воду из бутылки, позволяя тишине растянуться – комфортной, на удивление спокойной.

– Итак, – начала я наконец, откладывая палочки. – План. Завтра вечером мы должны попасть на маскарад. Представиться как пара из высшего общества. Найти Холлоуэя. Выяснить, где он хранит артефакт. И как-то его украсть. – Я скрестила руки на груди. – Всё это, не вызвав подозрений.

Оберон отложил коробку, встречаясь со мной взглядом.

– Ты забыла самое главное.

– Что?

– Тебе нужно научиться вести себя как аристократка, – произнёс он серьёзно. – Манеры. Этикет. Танцы. Если ты будешь вести себя как… – Он замолчал, подбирая слова. – …как обычно, обман наш будет раскрыт прежде, чем мы переступим порог.

Я закатила глаза.

– Вообще-то, я не настолько безнадёжна, как ты, видимо, думаешь. Мне не нужны уроки хороших манер.

Его бровь поползла вверх – медленно, красноречиво. Он окинул меня взглядом – оценивающим, почти насмешливым. Взял в расчёт мою потёртую футболку, джинсы, растрёпанные волосы, собранные в небрежный хвост.

– Правда? – протянул он, и в голосе прозвучало столько снисходительности, что я почувствовала, как челюсть сжимается. – Кейт, за последний час ты ела, склонившись над барной стойкой, локти на столе. Вытерла рот рукой. Дважды. – Он посмотрел на меня так, будто я только что осквернила святыню. – Пила из бутылки – прямо из горлышка, добавлю. Сидишь сутулясь. – Он сделал паузу, и губы дрогнули в лёгкой усмешке. – Мне продолжать?

Кровь прилила к лицу – жаркая, предательская.

– Это потому что я устала и мне плевать на церемонии в компании одного высокомерного фейри, – огрызнулась я. – Это не значит, что я не умею вести себя прилично, когда нужно.

Он скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. Золотые глаза искрились вызовом.

– Докажи.

– Что?

– Докажи, – повторил он спокойно. – Покажи мне, что ты умеешь вести себя как леди. – Его усмешка стала шире. – Я подожду.

Ярость вспыхнула – острая, жгучая.

Невыносимый. Самодовольный. Высокомерный…

Я открыла рот, чтобы послать его куда подальше, но он заговорил первым.

– Твоя благоразумность не может не радовать, – произнёс он с довольной улыбкой, поднимаясь.

Я сжала кулаки. Он издевался. И знал, что я это понимаю.

– Итак, начнём с основ.

***

Первый урок начался за барной стойкой.

Оберон достал из ящиков кухни набор столового серебра – вилки, ножи, ложки разных размеров – и разложил их передо мной с аккуратностью хирурга.

– Столовые приборы, – начал он тоном профессора, читающего лекцию. – На официальном обеде их может быть до двенадцати. Каждый предназначен для конкретного блюда. Порядок использования – снаружи внутрь. – Он взял самую маленькую вилку слева. – Это вилка для устриц. Узнаётся по коротким, широким зубцам с небольшой выемкой для извлечения моллюска из раковины.

Я уставилась на вилку, затем на него.

– Ты вообще знаешь, что такое устрицы? – вырвалось у меня.

Он поднял взгляд, и бровь изогнулась с аристократическим презрением.

– Разумеется. Морские моллюски. Деликатес вашей аристократии на протяжении веков. Подаются сырыми, на льду, с лимоном или соусом мильет. – Его тон был таким, будто он цитировал энциклопедию. – Считаются афродизиаком. – Пауза. – Хотя доказательств, насколько мне известно, не существует.

Я скрестила руки на груди.

– А сам пробовал?

Пауза.

Едва заметная, но красноречивая.

– Нет, – признал он наконец, и подбородок поднялся чуть выше. – Но это не имеет значения. Мне не обязательно есть их, чтобы знать, какой вилкой их едят.

Усмешка дёрнула мои губы.

– Значит, ты учишь меня правилам поедания еды, которую сам никогда не пробовал?

Его глаза сузились.

– Я учу тебя этикету, Кейт. Не кулинарным предпочтениям. – Он положил вилку обратно с нарочитой аккуратностью. – И если ты закончила с глупыми вопросами, можем продолжить?

Что-то тёплое вспыхнуло в груди – торжество? Удовлетворение?

Я зацепила его. Хоть немного.

– Конечно, – протянула я сладко. – Продолжай, профессор.

Его ноздри раздулись, но он продолжил.

– Следующая, – он взял чуть большую вилку, – для салата. Зубцы средней длины, один из крайних зубцов утолщён – для разрезания листьев. – Его пальцы скользнули к следующей. – Рыбная вилка. Зубцы шире, есть выемка посередине для отделения костей. – И последняя, самая большая. – Вилка для основного блюда. Классическая форма, четыре одинаковых зубца.

Я молчала, наблюдая за ним. За тем, как серьёзно он относился к этому чёртову столовому серебру. Как золотые глаза сосредоточенно изучали каждый прибор, словно это были священные артефакты.

– Ножи, – продолжил он, переходя к правой стороне, – следуют той же логике. Нож для масла – тупой, широкий. Нож для рыбы – с тупым лезвием и выемкой. Нож для мяса – острый, зубчатый. – Он поднял взгляд, встречаясь со мной глазами. – Повтори.

Я посмотрела на приборы. На его ожидающее лицо.

И что-то злое шевельнулось внутри.

Он думает, что я идиотка. Что я никогда не видела нормальную сервировку. Что я выросла в какой-то дыре, где ели руками из общей миски.

Пусть так и думает.

Я взяла первую вилку слева – рыбную.

– Для устриц? – предположила я неуверенно.

Его губы поджались.

– Нет. Это рыбная вилка. Для устриц – вот эта. – Он ткнул пальцем в маленькую вилку с краю. – Я только что объяснил.

– Ааа, – протянула я, изображая понимание. – Извини. Они все так похожи.

Его ноздри раздулись – едва заметно.

– Они не похожи. У каждой свои отличительные черты. Смотри внимательнее.

Я взяла следующую вилку – для салата.

– Эта… для рыбы?

– Для салата, – поправил он, и в голосе прозвучала натянутость. – Рыбная – вот эта. – Он снова указал. – Зубцы шире. Видишь?

Я прищурилась, наклоняясь ближе.

– Хм. Может быть. Немного.

Его дыхание стало чуть резче.

– Кейт. Это не сложно. Просто запомни: устрицы – самая маленькая. Салат – средняя с утолщённым зубцом. Рыба – широкие зубцы с выемкой. Мясо – самая большая.

Я кивнула, изображая сосредоточенность.

– Устрицы – маленькая. Салат – с утолщением. Рыба – широкая. Мясо – большая. – Повторила я послушно. – Поняла.

– Хорошо. – Он откинулся назад, скрестив руки на груди. – Теперь покажи.

Я взяла вилку для мяса.

– Устрицы.

Тишина.

Долгая. Напряжённая.

Оберон закрыл глаза, медленно выдыхая через нос.

– Это вилка для мяса, – произнёс он с преувеличенным терпением. – Самая. Большая. Для устриц – самая маленькая. Противоположная сторона. – Он открыл глаза, и в золотых глубинах плясали искры раздражения. – Ты вообще слушала?

– Конечно слушала, – соврала я невинно. – Просто… перепутала. Попробую ещё раз.

Взяла вилку для салата.

– Рыба?

Его челюсть напряглась так сильно, что я услышала скрежет зубов.

– Салат.

– Ой.

– Кейт…

– Извини, извини. – Я подняла руки в примирительном жесте. – Я правда стараюсь. Они просто все такие… одинаковые.

– Они. НЕ. Одинаковые, – процедил он, и каждое слово прозвучало с ледяным спокойствием. – И я начинаю подозревать, что ты делаешь это специально.

Я распахнула глаза в невинном шоке.

– Я? Специально? Зачем мне?

Он смотрел на меня – долго, пристально – и я почти увидела, как в его голове крутятся шестерёнки, взвешивая, блефую ли я.

Затем он выдохнул, массируя переносицу.

– Ещё раз, – произнёс он устало. – И на этот раз – сосредоточься.

Следующие двадцать минут были восхитительной пыткой.

Для него.

Я продолжала путать вилки – каждый раз по-новому. Брала нож для масла вместо ножа для мяса. Называла суповую ложку десертной. Держала бокал за чашу вместо ножки ("Ты оставляешь отпечатки пальцев! Это моветон!").

С каждой ошибкой его терпение таяло – медленно, как лёд под летним солнцем. Его собственным летним солнцем, если уж на то пошло.

Плечи становились жёстче. Челюсть – крепче. Золотые глаза сужались всё больше.

А я наслаждалась каждой секундой.

– Как ты кладёшь приборы, когда закончила есть? – спросил он, явно пытаясь взять себя в руки.

Я положила вилку и нож крест-накрест.

Он закрыл глаза.

– Это означает "я ещё ем". Когда закончила – приборы кладутся параллельно, ручками вправо, под углом примерно в четыре часа.

– Четыре часа? – переспросила я. – Как на циферблате?

– Да.

– А если положить на три часа?

– Кейт…

– Или на пять? В чём разница?

– КЕЙТ.

Я прикусила губу, сдерживая усмешку.

Его ноздри раздулись. Дыхание стало коротким, резким.

– Ты издеваешься, – констатировал он низким, опасным голосом.

– Нет, – соврала я, изображая оскорблённую невинность. – Я просто пытаюсь понять все эти сложные правила.

Он встал резко – слишком резко – стул скрипнул по полу.

– Перейдём к осанке, – бросил он коротко. – Встань.

Я поднялась, пряча торжествующую улыбку.

Раунд один – моя победа.

***

Урок осанки был ещё веселее.

Оберон велел мне встать прямо, расправить плечи, поднять подбородок.

– Аристократки держат спину идеально прямой, – инструктировал он, обходя меня кругом. – Плечи назад. Грудь вперёд. Подбородок параллельно полу. Взгляд прямо, не вниз. – Его рука легла на мою спину – между лопатками – мягко, но настойчиво поправляя положение. – Ты должна выглядеть так, будто владеешь любым помещением, в которое входишь.

Я попыталась выпрямиться.

Три секунды.

Затем позволила плечам ссутулиться.

Его рука вернулась – более настойчиво.

– Спина прямая.

Я выпрямилась снова.

Пять секунд.

Ссутулилась.

– Кейт, – в голосе прозвучало предупреждение.

– Что? – Я обернулась, и он прямо передо мной – слишком близко. Золотые глаза сверкали раздражением. – Мне неудобно так стоять.

– Это потому что ты не привыкла. – Его пальцы снова коснулись моей спины – теперь между лопатками, твёрдо, направляюще. – Со временем станет естественно.

– У нас нет времени, – возразила я. – Ты сам сказал – один вечер.

Его челюсть сжалась.

– Тогда придётся постараться усерднее.

Я выпрямилась – максимально, насколько могла – и продержалась целых десять секунд перед тем, как снова ссутулиться.

Его рука легла на моё плечо – сжала – не больно, но очень красноречиво.

– Ты. Издеваешься. Нарочно, – процедил он сквозь зубы.

Я посмотрела на него невинными глазами.

– Я просто не могу держать спину так долго. У меня мышцы не тренированные.

– Это не требует тренированных мышц. Это требует желания.

– Может, у меня нет желания косплеить балерину.

Он моргнул.

– Косплеить?

– Изображать, – буркнула я. – Притворяться.

Его глаза сузились до щёлочек.

– Это не изображение. Это базовая осанка приличного человека.

– Значит, я неприличная?

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал.

Его ноздри раздулись.

– Кейт, – начал он медленно, слишком спокойно, – если ты не начнёшь относиться к этому серьёзно, завтра мы провалимся. И ты не получишь своё золото. А я не верну свою силу. – Он наклонился ближе, голос стал тише, каждое слово – как удар. – Так что соберись и выпрями чертову спину.

Что-то в его тоне – стальное, непреклонное – заставило меня на секунду замолчать.

Затем я выпрямилась.

И ссутулилась снова через две секунды.

Его лицо приняло выражение человека, молящего высшие силы о терпении.

– Перейдём к танцам, – выдохнул он наконец. – Возможно, там у тебя получится лучше.

Я усомнилась в этом.

Но улыбка, которую я прятала, говорила сама за себя.

***

Танцы оказались кульминацией.

Оберон включил музыку на телефоне – классический вальс, медленный, размеренный. Звуки скрипок заполнили лофт, превращая индустриальное пространство во что-то неуместно романтичное.

– Вальс, – объявил он, вставая передо мной с грацией, которая должна была быть незаконной. – Основа любого бала. Если ты не умеешь танцевать вальс, ты никто.

Я скрестила руки на груди, оставаясь сидеть на диване.

– Как мотивационно.

Его бровь изогнулась.

– Вставай.

– А если я не хочу?

– Тогда завтра ты будешь стоять у стены весь вечер, пока я ищу артефакт один, – произнёс он холодно. – Потому что на балах танцуют. Отказ танцевать – всё равно что повесить на себя табличку "я здесь не к месту".

Я поджала губы, но встала.

Он протянул руку – ладонь вверх, пальцы слегка согнуты – в жесте, который, вероятно, заставлял придворных дам таять на месте.

У меня он вызвал желание закатить глаза.

Но я положила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись – тёплые, сухие, удивительно мягкие для того, кто был королём. Он притянул меня ближе – одним плавным движением – и вторая рука легла на мою талию.

Слишком близко. Он стоял слишком близко.

Я ощутила его запах – летний лес после дождя, что-то дикое и пряное – и тепло его тела накатило волной.

Сердце предательски ускорилось.

– Моя рука на твоей талии, – объяснил он тоном учителя, терпеливо инструктирующего особо бестолкового ученика. – Твоя рука на моём плече. Вот так. – Он взял мою свободную руку и положил её себе на плечо. – Держись легко, но уверенно. Не вцепляйся. Не висни. Просто… касайся.

Под моей ладонью были твёрдые мышцы. Я почувствовала их напряжение сквозь тонкую ткань рубашки.

– Хорошо, – выдохнула я.

– Теперь следуй за мной. Я веду – ты следуешь. Не думай о шагах. Чувствуй давление моей руки. Она подскажет, куда двигаться. – Его золотые глаза смотрели прямо в мои. – Доверься мне.

Доверься ему.

Как будто это было так просто.

Музыка продолжала играть – мелодичная, вкрадчивая.

Он начал двигаться.

Его рука на моей талии мягко надавила – назад – и я шагнула. Затем влево. Затем вперёд.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Я следовала – осторожно, неуклюже – пытаясь не думать о том, как близко он стоит. Как его дыхание касается моего лба. Как его рука на талии кажется слишком горячей.

– Лучше, – похвалил он. – Намного лучше, чем я ожидал.

И что-то в его тоне – снисходительное, почти удивлённое – взорвалось во мне как петарда.

Лучше, чем он ожидал?

Он ожидал, что я буду катастрофой.

План сформировался мгновенно – яркий, злобный, восхитительный.

Я расслабилась в его руках – полностью, внезапно – превратившись в мешок с костями.

Его рука на талии напряглась, пытаясь удержать меня, но я позволила ногам подкоситься, весу осесть.

– Кейт? – Тревога промелькнула в его голосе. – Что ты…

– Ой, – пробормотала я, вяло повисая на его руке. – Голова закружилась. Наверное, устала.

Он поймал меня – обе руки обхватили талию, удерживая на ногах – и его лицо оказалось в дюйме от моего, глаза широко распахнуты.

– Ты в порядке?

Я моргнула медленно, изображая слабость.

– Да, да. Просто… немного закружилась. Давай продолжим.

Его брови сошлись.

– Если тебе нехорошо, мы можем…

– Нет, нет, – я выпрямилась, ухватившись за его плечи. – Я в порядке. Правда. Продолжай.

Сомнение промелькнуло на его лице, но он кивнул, возвращая руку на мою талию – теперь более осторожно, почти бережно.

Мы начали снова.

Раз-два-три.

Я снова обмякла – на секунду, будто ноги подкосились – и он поймал меня, рука на талии сжалась крепче.

– Кейт…

– Извини! – Я выпрямилась, цепляясь за него. – Не знаю, что со мной. Наверное, низкий сахар.

Его губы сжались в тонкую линию.

– Может, тебе нужно поесть?

– Нет, нет. Давай доделаем.

Музыка кружилась – насмешливо лёгкая.

Мы двигались.

И я снова "споткнулась" – шагнула не туда, запуталась в собственных ногах, наступила ему на ногу и повисла на его шее, чтобы не упасть.

Его руки обхватили меня – крепко, надёжно – прижимая к груди.

– Ты точно в порядке? – Его голос звучал напряжённо.

Я подняла лицо – мы были так близко, что я видела золотые искры в его глазах, чувствовала его дыхание на губах.

– Просто неуклюжая, – прошептала я. – Говорила же.

Он смотрел на меня долгую секунду – изучающе, подозрительно – и я почти увидела, как шестерёнки крутятся в его голове.

– Попробуем медленнее, – произнёс он наконец.

Следующие десять минут я превратила в шедевр саботажа.

Я путала шаги – шла вперёд, когда надо было назад. Наступала на его ноги – не грубо, а как будто случайно, с извиняющимся "ой!". Пропускала такты, двигаясь невпопад с музыкой. Цеплялась за него, когда "теряла равновесие".

И каждый раз его терпение трещало чуть сильнее.

Его рука на моей талии становилась жёстче. Челюсть напрягалась. Дыхание учащалось.

– Влево, – говорил он сквозь зубы. – Я веду влево.

Я шла вправо.

– Назад.

Я шла вперёд, вдавливаясь в него.

– Кейт, ты не слушаешь мою руку.

– Слушаю! – протестовала я. – Просто она… говорит непонятно.

Его глаза сверкнули – опасно, ярко.

– Моя рука говорит совершенно ясно.

– Для тебя, может быть.

Мы двигались снова – вернее, пытались двигаться – но я умудрилась запутаться настолько, что мы оба застыли в нелепой позе, мои ноги между его ногами, руки в каком-то невообразимом узле.

– Как ты вообще… – Он посмотрел вниз на наши переплетённые конечности. – Это физически не должно быть возможным.

– Талант, – ответила я серьёзно.

Его ноздри раздулись.

Он распутал нас – терпеливо, методично – и отступил на шаг, проводя рукой по лицу.

– Хорошо. Хорошо. Давай попробуем по-другому. – Он сделал глубокий вдох, словно молился о силах. – Забудь о шагах. Просто двигайся со мной. Не думай. Просто… двигайся.

Мы начали снова.

Я двигалась.

В совершенно противоположную сторону.

Мы столкнулись – грудь к груди – и его руки обхватили меня, чтобы мы оба не упали.

На секунду мы замерли.

Слишком близко. Его тело прижато к моему. Его лицо в дюйме от моего. Дыхание – тёплое, резкое – на моих губах.

Золотые глаза смотрели в мои – широко распахнутые, полные чего-то тёмного, бурлящего.

– Ты, – произнёс он низко, голос дрожал, – издеваешься надо мной. Специально.

Я моргнула невинно – максимально невинно.

– Я?

– Да. Ты.

– Это обидно, – прошептала я. – Я правда стараюсь.

Его челюсть напряглась так, что я услышала скрежет зубов. Руки на моей талии сжались – не больно, но очень, очень красноречиво.

– Кейт, – начал он, и каждое слово было произнесено с леденящим спокойствием, – я обучал танцам десятки придворных дам. Некоторые никогда не танцевали до встречи со мной. Некоторые были настолько неуклюжи, что я был уверен – их проклял кто-то из Зимнего Двора. – Он наклонился ближе, и голос упал до хрипловатого шёпота. – Но НИ ОДНА, слышишь, НИ ОДНА из них не была настолько катастрофически безнадёжна, как ты.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться.

– Может, я просто особенная?

Его глаза вспыхнули – ярко, опасно.

– Особенная, – повторил он, и голос прозвучал так, будто он пробует слово на вкус. – Да. Это одно из слов, которые я бы использовал.

– Какие ещё? – не удержалась я.

Он смотрел на меня долгую секунду – и что-то в его взгляде изменилось. Стало темнее. Острее.

Опаснее.

– Невозможная, – произнёс он тихо. – Вредная. Издевающаяся. – Пауза. Его взгляд скользнул к моим губам. – Мучительная.

Последнее слово прозвучало почти как признание.

Воздух между нами сгустился – тяжёлый, наэлектризованный.

Его руки всё ещё держали меня за талию. Большие пальцы прочертили маленькие круги по ткани – бессознательно, медленно – и кожа под его прикосновениями вспыхнула.

Я задержала дыхание.

Его взгляд вернулся к моим глазам.

– Ты делаешь это нарочно, – повторил он. – И я знаю почему.

Сердце пропустило удар.

– Почему?

Его губы изогнулись – медленно, хищно – в улыбке, которая обещала возмездие.

– Потому что ты не любишь, когда тебе приказывают. Не любишь чувствовать себя некомпетентной. И тебе нравится выводить меня из себя. – Он наклонился ближе, губы почти коснулись моего уха. – Но игра работает в обе стороны, Кейт.

Его голос был бархатным, тёмным – полон обещания.

Мурашки побежали по коже.

– Что ты имеешь в виду? – выдохнула я.

Он отстранился – ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза – и улыбка стала шире.

– Узнаешь завтра, – произнёс он мягко. – На балу. Когда нам придётся танцевать по-настоящему. – Пауза. – И у тебя не будет выбора, кроме как следовать за мной. Идеально. Безупречно. – Его большой палец снова прочертил круг на моей талии. – Потому что если ты провалишь это, мы оба проиграем. И ты это знаешь.

Я сглотнула – горло внезапно пересохло.

Он был прав.

Завтра я не смогу саботировать. Завтра мне придётся танцевать по-настоящему.

И он это знал.

Чёрт.

Его улыбка стала торжествующей – как будто он читал мои мысли.

– Так что отдыхай сегодня, – произнёс он, отпуская меня и отступая. – Развлекайся. Наступай на мои ноги сколько хочешь. – Он повернулся к выходу на балкон, бросая через плечо: – Но завтра ты будешь танцевать так, как я научил. Потому что ставки слишком высоки. Для нас обоих.

Дверь на балкон открылась и закрылась.

Я стояла посреди гостиной, тяжело дыша, сердце колотилось как безумное.

Он раскусил меня.

Полностью.

И обернул это против меня.

Я сжала кулаки, глядя на его силуэт за стеклом.

Невыносимый. Хитрый. Самодовольный…

Но когда я опустилась на диван, выдыхая медленно, губы сами собой изогнулись в улыбке.

Завтра будет интересно.

Очень интересно.

Я поднялась, направляясь к своей спальне. Сон перед ограблением – священное дело. Особенно когда предстоит танцевать с человеком, который только что переиграл тебя в твою же игру.

***

Я стояла перед зеркалом в спальне, глядя на своё отражение, и почти не узнавала себя.

Платье было произведением искусства.

Лекси прислала его утром. Огромная коробка с лентами и логотипом какого-то французского дизайнера, имя которого состояло из трёх слов и дефиса. Внутри, в слоях тончайшей бумаги, лежало платье полуночно-синего цвета – глубокого, почти чёрного, который переливался в свете, словно звёздное небо.

Шёлк. Настоящий шёлк, холодный и текучий, как вода.

Крой был простым и смертельно элегантным – открытые плечи, глубокий вырез, облегающий лиф, подчёркивающий талию, и юбка в пол, струящаяся вниз мягкими волнами. Разрез сбоку поднимался до середины бедра – достаточно, чтобы намекнуть, но не показать слишком много. На спине платье было почти открыто – ткань спускалась до изгиба поясницы, оставляя кожу обнажённой.

Я провела рукой по шёлку, чувствуя, как он скользит под пальцами. Дорого. Слишком дорого.

Причёска была собрана высоко – сложное плетение и локоны, аккуратно уложенные, но с несколькими свободными прядями, обрамляющими лицо. Я потратила на неё час, проклиная каждую шпильку. Макияж получился минималистичным, но точным: тёмный смоки, подчёркивающий взгляд, помада нюдового оттенка, делающая губы полнее, лёгкий контуринг, добавляющий скулам резкости.

Туфли – чёрные лодочки на шпильке – добавляли мне роста и заставляли держать спину идеально прямой.

Маска лежала на столике – изящная, чёрная, украшенная тонкими серебряными узорами и перьями. Я взяла её, примеряя. Она закрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми только губы и подбородок.

В зеркале на меня смотрела незнакомка. Элегантная. Холодная. Неприступная. Аристократка.

Я усмехнулась – криво, торжествующе.

Посмотрим, что ты скажешь теперь, Король Лета.

Глубокий вдох. Выдох. Пора.

***

Оберон ждал в гостиной.

Я услышала его раньше, чем увидела – мерные шаги по бетонному полу, тихий звук льда в стакане. Он, видимо, нашёл бар.

Я вышла из спальни, двигаясь медленно, осторожно – эти шпильки требовали баланса – и остановилась в дверном проёме.

Он стоял у окна, спиной ко мне. Смокинг сидел на нём безупречно – чёрный, идеально скроенный, подчёркивающий широкие плечи и стройную фигуру. Белая рубашка. Чёрная бабочка. Волосы были зачёсаны назад, открывая точёные черты лица.

Он выглядел как миллионер. Как аристократ. Как мужчина, который мог бы получить всё, чего захочет, одним взглядом. Если не считать золотых глаз – ярких, неестественно нечеловеческих – он мог сойти за наследника империи на любом маскараде в мире.

Чёртов ублюдок.

Я сглотнула и прочистила горло.

Он обернулся и замер.

Стакан застыл на полпути к губам. Всё его тело напряглось – каждая мышца, каждая линия превратилась в статую. Проходили секунды – одна, вторая, третья – а он всё не двигался, не говорил, только смотрел.

Золотые глаза расширились, зрачки раздулись, поглощая золото, и затем его взгляд начал медленно, мучительно медленно скользить вниз. От лица к обнажённым плечам. К декольте – там он задержался на долю секунды дольше, чем следовало. К талии, подчёркнутой облегающим шёлком. К бёдрам, к изгибу ноги, видному в разрезе юбки.

Потом вверх. Снова. Медленнее на этот раз, будто запоминая каждую деталь, каждый изгиб.

Его дыхание участилось – грудь вздымалась под белой рубашкой заметнее, чем должна была. Челюсть напряглась так сильно, что я увидела, как дёрнулась мышца. Пальцы сжались вокруг стакана, костяшки побелели.

Он всё ещё молчал.

Я почувствовала жар, поднимающийся по шее, под его взглядом – таким интенсивным, что казалось, он прожигает кожу насквозь.

– Что? – спросила я наконец, стараясь, чтобы голос прозвучал вызывающе, хотя внутри что-то трепетало. – Скажешь, что мне нужно переодеться во что-то более "приличное"?

Его губы приоткрылись беззвучно, затем сжались в тонкую линию. Адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул.

– Нет, – произнёс он хрипло, будто слова давались с трудом, застревая где-то в горле. – Нет, это…

Он оборвал себя на полуслове, и я увидела борьбу в золотых глазах – попытку собрать себя, вернуть контроль. Он медленно обошёл меня – один шаг, второй – и я почувствовала его взгляд на открытой спине. Жаркий. Пристальный. Кожа покрылась мурашками под его невидимым прикосновением. Когда он вернулся, встав передо мной, в золотых глазах плясало что-то тёмное.

– Подходящее, – выдавил он наконец, и слово прозвучало натянуто, неубедительно.

Я подняла бровь, усмехаясь, хотя сердце колотилось предательски быстро.

– Подходящее? Какой комплимент.

Что-то вспыхнуло в его глазах – первобытное – и дыхание сбилось ещё сильнее. Он резко отвернулся, отставляя стакан на столик с таким усилием, что лёд звякнул о стекло.

– Ты выглядишь… приемлемо, – поправился он, но голос дрожал на последнем слове, выдавая всё, что он пытался скрыть.

Он провёл рукой по лицу, по затылку – жест, который я уже выучила наизусть. Он делал это, когда терял контроль.

Торжество вспыхнуло в груди, и я прикусила губу, пряча улыбку. Прошла мимо него к барной стойке, где лежала моя маленькая чёрная сумочка – достаточно большая для телефона, ключей и помады.

Его взгляд следовал за каждым моим движением. Я чувствовала его как физическое прикосновение, скользящее по обнажённой спине, задерживающееся на изгибе поясницы. Услышала короткий выдох – срывающийся, неровный – и что-то жаркое скрутилось в животе.

– Маску не забыла? – спросил он, и в попытке вернуть самообладание голос прозвучал слишком контролируемо, почти ледяным.

Я подняла маску, махнув ею в воздухе.

– Здесь.

– Хорошо. – Пауза, во время которой его дыхание всё ещё оставалось неровным. – Машина ждёт.

Я кивнула и направилась к выходу.

Его рука легла на мою поясницу – лёгкое, направляющее прикосновение – и я почувствовала жар его ладони на обнажённой коже. Кожа вспыхнула под его пальцами, словно он выжег свой отпечаток в плоть. Что-то сжалось в животе, заставив задержать дыхание.

Я продолжала идти, игнорируя собственную реакцию, но его пальцы задержались – на секунду дольше, чем требовалось – скользнули по коже медленно, почти ласкающе, прежде чем отпустить.

Я почти услышала, как он сглотнул за моей спиной.

***

Машина, которую прислала Лекси, оказалась чёрным Bentley – разумеется – с водителем в перчатках, который открыл дверь, не говоря ни слова.

Оберон помог мне сесть, и его ладонь снова оказалась на моей спине. Пальцы медленно, словно против его воли, скользнули по коже – едва заметная ласка – прежде чем он отпустил меня и сел рядом.

Я задержала дыхание, ощущая напряжение, исходящее от него – жёсткое, едва сдерживаемое, готовое взорваться в любой момент.

Дверь закрылась. Мотор тихо мурлыкнул, и машина плавно тронулась с места.

Тишина в салоне легла тяжёлым одеялом, плотным и душным.

Я смотрела в окно, наблюдая, как огни Белфаста скользят мимо – неоновые вывески, освещённые улицы, силуэты зданий на фоне тёмного неба. Но периферийным зрением я видела его. Видела, как его пальцы сжались в кулак на бедре. Как челюсть напряглась до предела. Как он смотрел прямо перед собой – неподвижно, напряжённо – словно боялся повернуть голову в мою сторону.

– Ты нервничаешь? – спросил он тише, чем обычно.

Я повернула голову, встречаясь с его взглядом.

– Нет, – соврала я. – А ты?

Его губы дрогнули в натянутой усмешке.

– Я вёл войны тысячу лет. Маскарад – не то, что меня пугает.

– Даже если ты больше не Король Лета? – уточнила я. – Даже если твоя магия мертва, а ты застрял в человеческом теле?

Что-то промелькнуло в его глазах – боль или ярость, я не поняла.

– Даже тогда, – произнёс он с каменным спокойствием. – Сила – не только в магии, Кейт. Она в том, как ты держишься. Как говоришь. Как смотришь на людей.

Он наклонился ближе, и голос стал тише, интимнее, обволакивая, как бархат.

– Власть – это иллюзия. Убеди их, что у тебя она есть, и они сами отдадут тебе всё.

Я задержала дыхание, глядя в золотые глаза – такие близкие, такие яркие в полумраке салона.

– А ты умеешь убеждать? – прошептала я.

Его взгляд скользнул к моим губам и задержался там дольше, чем следовало, прежде чем вернуться к глазам.

Усмешка стала шире – хищной, опасной, полной тёмных обещаний.

– Ты ещё не видела, на что я способен.

Что-то горячее скрутилось в груди, заставив сердце биться быстрее.

Я отвернулась к окну, пытаясь успокоить бешеный ритм пульса.

Сосредоточься. Сегодня не о нём. Сегодня о твоём триумфе.

Но его ладонь всё ещё горела на моей спине – призрачный отпечаток, который не хотел исчезать, как бы я ни старалась его игнорировать.

***

Особняк Холлоуэя возвышался на холме за городом – викторианский монстр из серого камня, с башнями, шпилями и десятками окон, светящихся тёплым золотым светом.

Подъездная дорога была заполнена машинами – Rolls-Royce, Bentley, Aston Martin – целая выставка богатства. Люди в смокингах и вечерних платьях выходили из машин, поднимались по ступеням к массивным дубовым дверям, где их встречали слуги в ливреях.

Наш Bentley остановился перед входом.

Водитель открыл дверь.

Оберон вышел первым, затем протянул мне руку – сильную, тёплую.

Я взяла её, позволяя ему помочь мне встать, и холодный вечерний воздух ударил по открытым плечам. Шёлк платья скользнул по коже, и я подавила дрожь.

Оберон наклонился, его губы оказались у моего уха.

– Помни, – прошептал он, и его дыхание коснулось шеи, оставляя след тепла, – мы пара. Влюблённая пара из высшего общества. Держись близко. Улыбайся. Не привлекай внимания, пока не нужно.

Я кивнула, надевая маску – чёрную, с серебряными узорами, закрывающую верхнюю половину лица.

Он надел свою – простую, элегантную, подчёркивающую линию челюсти.

Его рука легла на мою спину – на обнажённую кожу – и жар его ладони заставил что-то сжаться в животе.

Мы направились к входу.

***

Дубовые двери распахнулись, и нас встретил бальный зал из другой эпохи.

Кристальные люстры свисали с расписного потолка – массивные, сверкающие тысячами огней, отбрасывающие золотые блики на мраморный пол. Стены были обиты бархатом цвета бургундского вина, украшены позолоченными рамами с портретами суровых мужчин в париках и женщин в кринолинах. Винтовая лестница из тёмного дерева поднималась на второй этаж, где галерея нависала над залом, откуда можно было наблюдать за происходящим внизу.

Живой оркестр играл на возвышении у дальней стены – струнные, виолончели, контрабас – классическую мелодию, которую я не узнала, но которая звучала дорого.

Зал был полон людей в масках.

Женщины в вечерних платьях – шёлк, бархат, кружево – двигались по залу как призраки из прошлого. Мужчины в смокингах и фраках стояли группами, держа бокалы шампанского, говорили приглушёнными голосами. Маски придавали всему налёт таинственности, анонимности.

Аристократия. Старые деньги. Те, кто никогда не знал, что такое пустой холодильник или просроченная квартплата.

У входа стоял высокий мужчина в ливрее с серебряным подносом. Мы подошли, протягивая наши приглашения – безупречно подделанные, с правильными печатями.

Он взял их, пропустил через маленький сканер.

Зелёный свет. Тихий писк.

Он кивнул, пропуская нас внутрь.

– Мисс Стерлинг. Мистер Торнхилл. Добро пожаловать в поместье Равенсвуд.

Мы прошли мимо него, и рука Оберона скользнула ниже по моей спине – собственнически, интимно – направляя меня вглубь зала.

Когда мы вошли, я почувствовала взгляды.

Десятки. Сотни.

Они скользили по мне – по рыжим волосам, уложенным высоко и сверкающим в свете люстр, по обнажённым плечам, по открытой спине, по разрезу на бедре.

Мужчины задерживали взгляд дольше, чем следовало. Женщины оценивали – холодно, расчётливо, с лёгким прищуром недовольства.

Я подняла подбородок выше, игнорируя жар, поднимающийся по шее.

Рука Оберона сжалась на моей спине – чуть сильнее, чуть собственнически.

Я распрямила плечи, изображая уверенность той, кто родилась с серебряной ложкой во рту и никогда не сомневалась в своём праве быть здесь.

Внутри я паниковала.

Слишком много людей. Слишком много взоров. Слишком высокие ставки.

– Дыши, – прошептал Оберон, наклоняясь ко мне, и его губы почти касались моего уха. – Ты справляешься отлично.

Я сглотнула, кивая.

Мы двинулись вглубь зала.

***

Первые десять минут были самыми тяжёлыми.

Мы взяли бокалы шампанского у проходящего официанта – Оберон сделал это так естественно, словно делал это тысячу раз, что, вероятно, так и было – и остановились у края танцпола, наблюдая.

Пары кружились в вальсе – медленном, размеренном, безупречно синхронизированном ритме. Раз-два-три, раз-два-три. Мужчины вели, женщины следовали, всё было отрепетировано до мелочей.

Оберон стоял рядом, его взор скользил по залу – быстро, методично, запоминая каждое лицо, каждую деталь. Плечи расправлены, подбородок поднят. Маска скрывала верхнюю половину лица, но я видела линию челюсти – напряжённую, жёсткую.

Король на чужой территории. Оценивающий. Планирующий.

Он не расслаблялся. Даже здесь.

– Мы должны найти Холлоуэя, – пробормотала я, делая глоток шампанского. Оно было холодным, слегка кисловатым. Дорогим. – Выяснить, где он держит артефакт.

– Терпение, – ответил Оберон, не отрывая взора от зала. – Сначала нужно влиться. Стать частью толпы. Тогда никто не заметит, когда мы исчезнем.

Логично.

Ненавистно логично.

Я ненавидела ждать.

Но он был прав.

Мы двинулись вглубь зала, медленно, останавливаясь у групп людей, кивая, улыбаясь, обмениваясь любезностями.

"Прекрасный вечер."

"Да, Холлоуэй всегда устраивает незабываемые приёмы."

"Ваше платье восхитительно."

"Спасибо, вы очень любезны."

Пустые слова. Пустые улыбки. Пустые жесты.

Но они работали.

Нас принимали. Не задавали вопросов. Мы были частью этого мира – хотя бы на один вечер.

Мужчина в серебряной маске проводил меня взглядом – откровенно, не скрываясь, задерживаясь на декольте так долго, что я почувствовала дискомфорт.

Оберон замер.

Всё его тело напряглось – каменное, жёсткое – и я услышала низкий звук, исходящий из его груди.

Рык.

Тихий. Почти беззвучный. Но такой первобытный, что мурашки побежали по рукам.

Воздух вокруг нас сгустился, стал плотнее, словно температура поднялась на несколько градусов.

Энергия.

Я чувствовала её – волнами, исходящими от него, давящими на кожу, заставляющими сердце биться быстрее.

Магия? Или что-то другое?

Мужчина в серебряной маске отвёл взор – резко, словно обжёгся – и поспешно отошёл в сторону.

– Оберон, – прошептала я, поворачиваясь к нему. – Что это было?

Его челюсть напряглась. Янтарные глаза опасно сверкали.

– Ничего, – выдавил он сквозь зубы, но голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

– Это не было "ничего", – настаивала я.

Он посмотрел на меня – долгим, тяжёлым взглядом – и что-то тёмное промелькнуло в золотых глубинах.

– Он смотрел на тебя так, будто ты… – Он оборвал себя, отвернувшись. – Неважно. Забудь.

Но я не могла забыть.

Потому что его рука всё ещё лежала на моей спине – жёсткая, собственническая, словно он метил территорию.

Мы продолжали идти, но мужчины всё ещё смотрели.

Один – в чёрной маске с золотыми перьями – проводил меня взором так откровенно, что я почувствовала, как краснеют щёки.

Оберон развернулся.

Резко. Жёстко.

Рука скользнула с моей спины на талию, и он рывком притянул меня к себе – так сильно, что я ахнула, упираясь ладонями в его грудь.

Моя спина прижалась к его боку, его рука обвила меня – властно, безапелляционно – удерживая так плотно, что я чувствовала каждую линию его тела.

– Оберон… – начала я, но он не слушал.

Он вёл меня через зал именно так – прижатой к себе, под защитой его руки, демонстрируя всем и каждому, что я его.

Мужчины отводили взоры. Отступали. Словно понимая невысказанное предупреждение.

Моё сердце колотилось – от близости, от жара его тела, от того, как его пальцы впивались в мою талию.

– Что ты делаешь? – прошептала я, задыхаясь.

Он наклонился, и его губы коснулись моего виска – лёгкий поцелуй, почти целомудренный.

Но затем он зарылся носом в мои волосы, вдыхая – глубоко, медленно – и выдохнул так, что тепло скользнуло по коже.

– То, что должен, – прорычал он тихо, и голос прозвучал хрипло, опасно.

Что-то сжалось в животе.

Я не могла дышать. Не могла двигаться.

Он всё ещё держал меня – слишком близко, слишком интимно для публичного места.

Но никто не говорил ни слова.

Они просто смотрели.

И понимали.

Через полчаса я увидела его.

Маркус Холлоуэй.

Он стоял у камина на противоположной стороне зала, окружённый группой людей, которые слушали его с вниманием, граничащим с благоговением.

Высокий, лет пятидесяти, с седеющими висками и безупречной осанкой. Смокинг сидел на нём превосходно, маска – золотая, с филигранными узорами – закрывала верхнюю половину лица, но нижняя была видна: волевой подбородок, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке.

В руке он держал бокал красного вина, которым изредка жестикулировал, иллюстрируя какую-то историю.

Харизма. Власть. Уверенность человека, который знает свою ценность.

– Это он, – прошептала я Оберону.

Он проследил за моим взором, и что-то изменилось в его позе. Плечи напряглись. Челюсть сжалась.

– Да, – подтвердил он тихо. – Я чувствую.

– Чувствуешь что?

Его взгляд сузился.

– Магию. Слабую. Остаточную. Но она там. – Он сделал паузу, и в голосе прозвучало что-то тёмное. – Он держит артефакты. Много артефактов. Они пропитали его ауру. – Взор метнулся ко мне. – Осколок здесь. В этом доме. Я почти уверен.

Что-то горячее вспыхнуло в груди – надежда? Торжество?

Мы близко. Так близко.

– Нужно с ним поговорить, – сказала я, стараясь говорить тихо. – Выяснить, где хранилище.

– Согласен. – Оберон отставил свой бокал на поднос проходящего официанта, взял меня за руку. – Но не напрямую. Слишком подозрительно. Мы подойдём естественно. Присоединимся к разговору. Станем частью его круга. – Его пальцы сжали мои – крепко, уверенно. – Следуй моему примеру.

Я кивнула.

Мы направились к камину.

***

Холлоуэй рассказывал историю о недавнем аукционе в Лондоне.

"…и представьте моё удивление, когда я обнаружил, что византийская икона, которую я хотел приобрести, оказалась подделкой шестнадцатого века. Блестящей подделкой, замечу. Но всё же подделкой."

Группа вокруг него засмеялась – вежливо, сдержанно.

Мы остановились на краю круга. Оберон не толкался вперёд. Просто стоял – с безупречной осанкой, держа мою руку на сгибе локтя, изображая вежливый интерес.

Холлоуэй закончил историю, сделал глоток вина, и его взор скользнул по кругу, останавливаясь на нас.

Золотая маска скрывала глаза, но я чувствовала его внимание – острое, оценивающее.

– Ах, – произнёс он, и голос был тёплым, бархатным. – Новые лица. Как приятно. – Он сделал шаг ближе, протягивая руку Оберону. – Маркус Холлоуэй. Хозяин этого скромного поместья.

Оберон пожал его руку – крепко, уверенно.

– Феликс Торнхилл, – представился он с лёгким акцентом, который звучал одновременно британским и чем-то ещё. – И это моя спутница, Катарина Стерлинг.

Холлоуэй повернулся ко мне, и его взор скользнул по моему лицу, по декольте, обратно к глазам.

– Мисс Стерлинг, – он взял мою руку, поднёс к губам, и я почувствовала лёгкое прикосновение – формальное, галантное. – Восхитительно. Надеюсь, вы наслаждаетесь вечером?

– Абсолютно, – ответила я, изображая лучшую улыбку. – Ваш дом великолепен. И коллекция… – Я обвела рукой зал, где на стенах висели картины и стояли витрины с артефактами. – …впечатляющая.

Его губы изогнулись в довольной улыбке.

– Благодарю. Я посвятил жизнь собиранию редкостей. Каждая вещь здесь имеет историю. – Он сделал паузу, изучая нас. – Вы, случайно, не коллекционеры?

– Катарина занимается благотворительностью, – вмешался Оберон гладко, и его рука скользнула на мою спину – собственнически, интимно. – Реставрация викторианских особняков. Я же консультирую по античному искусству. – Он сделал паузу, и в голосе прозвучало что-то заинтересованное. – Слышал, у вас есть несколько редких экземпляров.

Холлоуэй поднял бровь.

– Возможно. Что именно вас интересует, мистер Торнхилл?

Оберон наклонил голову – жест был лёгким, но в нём читалось напряжение.

– Артефакты с… необычным происхождением. Те, что не вписываются в традиционные классификации. – Пауза. – Я слышал, вы недавно приобрели нечто на закрытом аукционе. Чёрный кристалл неизвестной природы.

Тишина.

Короткая. Но красноречивая.

Холлоуэй отпил вина, и его улыбка стала чуть более натянутой.

– Мои источники очень быстры, – пробормотал он. – Да, я действительно приобрёл нечто… интересное. Но боюсь, это не для публичного показа.

– Конечно, – согласился Оберон, и голос был понимающим. – Некоторые вещи слишком ценны, чтобы их демонстрировать. Я не настаиваю. Просто… любопытство коллекционера. – Усмешка. – Вы знаете, как это бывает.

Холлоуэй расслабился – едва заметно.

– Знаю, – подтвердил он. – И ценю вашу деликатность, мистер Торнхилл. – Он сделал ещё глоток. – Если вам интересно, я провожу частные показы для избранных. Небольшие группы, приватная обстановка. Возможно, после мероприятия мы сможем обсудить детали?

Оберон кивнул.

– Буду рад.

Разговор плавно перешёл на другие темы – аукционы, рынок искусства, последние приобретения. Я слушала вполуха, изображая вежливый интерес, позволяя Оберону вести беседу.

Он был хорош. Слишком хорош.

Говорил с лёгкостью человека, который провёл века на приёмах, балах, дипломатических встречах. Знал, что сказать, когда улыбнуться, как держать паузу для эффекта.

Холлоуэй явно был впечатлён.

Через десять минут мы вежливо откланялись, обещая вернуться позже.

Мы отошли к краю зала, и я сделала глоток шампанского, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.

– Он заинтересован, – прошептал Оберон, наклоняясь ко мне. – Но настороженно. Нужно дать ему время расслабиться. Показать, что мы не угроза. – Пауза. – А пока…

Он не успел закончить.

– Прошу прощения.

Голос прозвучал справа – мягкий, вежливый, с лёгким акцентом.

Я обернулась.

Мужчина в тёмно-синей маске с серебряными узорами стоял в паре шагов, протягивая руку.

Высокий, широкоплечий, с безупречной осанкой. Смокинг сидел на нём идеально. Тёмные волосы, седина на висках. Уверенная улыбка.

– Разрешите пригласить вас на танец? – Он говорил с лёгким шармом, и в глазах – тёмных, за прорезями маски – плясали искры заинтересованности.

Я замерла.

Оберон окаменел.

Я почувствовала это раньше, чем увидела – волну ярости, исходящую от него, плотную и жаркую, словно стена огня.

Температура вокруг нас поднялась.

Его рука снова легла на мою спину – жёстко, собственнически – и пальцы впились в кожу с такой силой, что я едва сдержала вздох.

Я открыла рот, чтобы отказать, но…

– Не отдави ноги своему кавалеру, маленькая дерзость, – прошептал Оберон мне на ухо, и голос был настолько язвительным, настолько ядовитым, что я почувствовала, как вспыхивает ярость.

Он думает, что я провалюсь.

Он думает, что я опозорюсь.

Я медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом – золотым, полным насмешки и вызова.

Усмехнулась – холодно, торжествующе.

– С удовольствием, – сказала я мужчине в синей маске, не отрывая глаз от Оберона.

И взяла протянутую руку.

***

Его имя было Дэниел – или так он представился – и он вёл уверенно, профессионально, держа правильную дистанцию.

Мы закружились в вальсе, и я двигалась плавно, безупречно, каждый шаг точен, каждый поворот рассчитан.

Потому что я умела танцевать.

Превосходно.

Четыре года классических танцев в детстве. Вальс, фокстрот, танго. Моя мать настояла – "настоящая леди должна уметь танцевать". До того, как болезнь забрала её. До того, как я оказалась одна.

Я помнила каждый шаг. Каждый поворот. Каждый жест.

– Вы танцуете восхитительно, – сказал Дэниел, улыбаясь. – Где вы учились?

– Давно, – ответила я уклончиво, сохраняя вежливую улыбку. – В другой жизни.

Он засмеялся, явно заинтересованный, но я едва слушала.

Потому что чувствовала взгляд.

Жгучий. Тяжёлый. Пронзающий.

Я обернулась – всего на секунду, во время поворота – и встретилась глазами с Обероном.

Он стоял у края танцпола, неподвижный, словно статуя. Руки сжаты в кулаки. Челюсть напряжена так сильно, что я видела дрожь мышц даже через расстояние.

Его взор был прикован ко мне – яростный, дикий, полный чего-то первобытного и опасного.

Энергия исходила от него волнами – плотная, жаркая, давящая на кожу даже через зал.

Я почти слышала рык, исходящий из его груди. Почти чувствовала, как его самоконтроль трещит по швам.

Что-то сжалось в животе – тревога? Торжество?

Музыка достигла финала.

Дэниел остановился, кланяясь.

– Благодарю за…

Он не успел закончить.

Рука легла на моё плечо – жёсткая, властная – и развернула меня так резко, что я ахнула.

Оберон.

Он стоял вплотную – слишком близко – и янтарные глаза сверкали так, что я отшатнулась.

– Извини, – бросил он Дэниелу через плечо, и голос был ледяным. – Но следующий танец за мной.

Дэниел поднял руки в примиряющем жесте, явно чувствуя опасность.

– Конечно. Спасибо, мисс Стерлинг. – И поспешно отступил.

Оберон развернулся ко мне, и его рука легла на мою талию – слишком крепко, слишком собственнически.

– Ты, – прорычал он сквозь зубы, притягивая меня к себе так резко, что я едва удержала равновесие, – обманывала меня.

Я подняла подбородок, встречая его взор – прямо, вызывающе.

– Да.

Его дыхание сбилось.

– Ты умеешь танцевать.

– Да.

– Ты нарочно наступала мне на ноги.

– Да.

– Два часа. Два. Чёртовых. Часа. – Голос дрожал от ярости и чего-то ещё. Восторга?

Я усмехнулась – торжествующе, безжалостно.

– И это было восхитительно.

Музыка началась – новый вальс, медленный, интимный.

Оберон рванул меня в танец – резко, властно – и мы закружились.

И я поняла разницу.

С Дэниелом было правильно. Профессионально. Безупречно.

С Обероном было… другое.

Его рука на моей талии держала крепко – почти болезненно – притягивая так близко, что между нами не оставалось пространства.

Другая рука сжимала мою – жарко, властно.

Мы двигались как одно целое – плавно, текуче, словно это была не постановка, а что-то настоящее.

Его взор не отпускал меня – золотой, яркий, полный чего-то тёмного и обещающего.

– Маленькая хитрая дерзость, – прошептал он, наклоняясь ближе, и губы почти касались моего уха. – Ты изводила меня. Намеренно. Притворялась беспомощной. Заставляла меня страдать.

– Именно, – подтвердила я, и улыбка стала шире. – И мне это понравилось.

Его рука на моей спине скользнула ниже – опасно близко к изгибу поясницы – и большой палец прочертил маленький круг по голой коже.

Медленно. Почти бессознательно.

От этого прикосновения по позвоночнику прокатилась волна мурашек.

– Тогда справедливо, что я отплачу тем же, – прорычал он, и в голосе прозвучала игривая угроза.

Дыхание застряло в горле.

– Не смей, – прошипела я, но слово вышло слабее, чем хотелось.

– Почему? – Он наклонился ближе, и его губы почти касались моей щеки. – Ты начала эту игру, маленькая дерзость. Я просто… играю по твоим правилам.

Что-то горячее скрутилось в животе.

Мы продолжали кружиться – музыка набирала темп, и наши движения стали быстрее, резче.

Его рука держала меня крепко – слишком крепко – и я чувствовала каждую линию его тела, каждый мускул, напряжённый под смокингом.

Тепло его кожи просачивалось сквозь мою, и воздух между нами стал слишком горячим, слишком плотным.

Я задыхалась.

Не от усилия. От близости. От того, как он смотрел на меня. От того, как его пальцы скользили по моей спине, оставляя след огня.

Музыка достигла кульминации – один последний поворот – и он резко развернул меня, притягивая обратно так, что моя спина прижалась к его груди.

Его рука легла на мою талию – спереди, удерживая меня на месте.

Губы коснулись моего уха.

– Ты выиграла этот раунд, – прошептал он, и голос был тёмным, обещающим. – Но игра ещё не окончена.

Моё сердце колотилось так сильно, что я была уверена – весь зал слышит.

Музыка стихла.

Аплодисменты.

Он отпустил меня – медленно, неохотно – и я почувствовала холод там, где секунду назад было тепло его тела.

Я развернулась, встречаясь с его взглядом.

Золотые глаза сияли – яркие, полные чего-то дикого, едва сдерживаемого.

– Пошли, – бросил он хрипло. – Нам нужно найти хранилище. Пока все отвлечены.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы направились к выходу из зала – к коридорам, ведущим вглубь особняка.

К тому, ради чего мы сюда пришли.

К Осколку.

***

Коридоры особняка Равенсвуд были такими же величественными, как и бальный зал – высокие потолки, лепнина, картины в золочёных рамах. Но здесь было тише. Пустыннее. Звуки музыки и разговоров доносились откуда-то издалека, приглушённые толстыми стенами.

Мы двигались быстро, но не слишком – чтобы не привлекать внимания, если кто-то нас увидит. Просто пара, ищущая уединения. Ничего подозрительного.

Оберон шёл впереди, его рука всё ещё держала мою – крепко, уверенно. Он вёл меня по лабиринту коридоров, но я видела напряжение в линии его плеч. Неуверенность в том, как он замедлялся на развилках, словно прислушиваясь к чему-то, чего больше не слышал.

– Ты чувствуешь его? – прошептала я, оглядываясь через плечо. Коридор за нами был пуст.

Оберон остановился. Закрыл глаза, нахмурившись. Несколько секунд стоял неподвижно – напряжённый, сосредоточенный.

Затем открыл глаза, и в золотых глубинах плескалась фрустрация. Ярость на самого себя.

– Нет, – выдавил он сквозь зубы, и слово прозвучало как признание поражения. – Раньше бы я чувствовал магию за милю. Чётко. Как маяк, пульсирующий в темноте. – Его челюсть сжалась так сильно, что я услышала скрежет зубов. – Сейчас… ничего. Только глухая тишина.

Я видела, как это ранит его. Потеря чувства, которое было частью него тысячи лет. Как если бы меня лишили зрения или слуха.

Что-то сжалось в груди – неожиданно, остро.

Я сжала его руку.

– Тогда мы ищем по-старомодному, – сказала я твёрдо. – Комната за комнатой. Мы найдём его.

Он посмотрел на меня – долгим, тяжёлым взглядом – и что-то промелькнуло в золотых глазах. Благодарность? Удивление?

Но в тот момент я почувствовала это.

Холодок. Лёгкий, почти неуловимый. Покалывание в затылке, как будто кто-то провёл ледяным пальцем по коже.

Что-то… тянущее. Зовущее.

Я замерла, повернув голову влево – туда, где коридор уходил в восточное крыло.

Ощущение усилилось. Не болезненное. Но настойчивое. Как магнит, притягивающий железо.

– Там, – прошептала я, сама удивляясь уверенности в голосе. – Оно там.

Оберон уставился на меня. В золотых глазах вспыхнуло понимание – и что-то похожее на торжество.

– Ты чувствуешь его, – произнёс он медленно, словно произнося вслух чудо.

– Я… да. – Я посмотрела на свою руку, словно она принадлежала кому-то другому. Кожа покрылась мурашками. – Как… как будто оно зовёт. Тянет за невидимую нить. – Я встретилась с его взглядом, и в груди забилась тревога. – Что это значит?

Его губы изогнулись – медленно, торжествующе, самодовольно.

О нет. Я знала эту усмешку.

– Правило второе, маленькая дерзость. – Он шагнул ближе, и голос стал тише, интимнее, с тем бархатным подтекстом, который заставлял кожу гореть. – Видящие не просто видят и слышат мир фейри. Они чувствуют его. Магию. Артефакты. Разломы между мирами. Линии силы, пульсирующие под поверхностью реальности. – Пауза, золотые глаза сверкнули в полумраке. – Вы настроены на частоту, которую смертные не воспринимают. Словно радио, ловящее волну, недоступную другим.

Мурашки побежали по рукам – не от холода, от осознания.

– Я… радар для магии? – выдохнула я.

– Грубо, но да. – Его усмешка стала шире, опаснее. – И это ещё не всё.

Конечно, не всё. С ним никогда не бывает просто.

– Что ещё? – спросила я, хотя часть меня не была уверена, что хочет знать ответ.

Он наклонился, и его губы оказались у моего уха – так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на коже.

– Видящие могут ломать чары, – прошептал он, и голос был тёмным мёдом, обволакивающим, опасным. – Снимать путы. Разрушать магические ловушки. Развязывать узлы заклинаний, которые держат веками. – Он отстранился, и в глазах плясали искры восторга. – Любая магия имеет уязвимости. Нужно лишь знать, где искать.

Я уставилась на него, и что-то щёлкнуло в голове – как кусочек паззла, встающий на место.

– Ты хочешь сказать…

Дыхание застряло в горле.

– Я хакер в мире цифры. Теперь – взломщица магических систем. Раньше я крала данные. Теперь – краду силу самой реальности.

Я засмеялась – тихо, безумно – качая головой.

– Вселенная издевается надо мной.

– Вселенная даёт тебе оружие, – поправил Оберон, и голос стал серьёзным. – Используй его.

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Тогда идём. – Я повернулась в сторону восточного крыла, туда, где тянущее ощущение становилось сильнее. – Веди меня к нему. Я чувствую дорогу.

***

Мы свернули в ещё один коридор – этот был уже, темнее. Портреты на стенах сменились витринами с артефактами – старинные вазы, скульптуры, оружие. Каждая вещь подсвечивалась точечными светильниками, создавая драматические тени.

Частная коллекция Холлоуэя. То, что он не показывает гостям.

С каждым шагом тянущее ощущение усиливалось. Холодок на затылке превратился в постоянное давление – не болезненное, но настойчивое.

Близко. Мы близко.

Наконец коридор закончился массивной дубовой дверью. Резная, тяжёлая, древняя. Латунная ручка в форме львиной головы смотрела на нас пустыми глазами.

Оберон остановился перед ней, положил ладонь на дерево – плашмя, пальцы растопырены.

Замер. Нахмурился.

– Раньше я бы просто… почувствовал структуру чар. – Он провёл пальцами по воздуху, словно пытаясь коснуться невидимого. – Увидел бы слабые точки. Узлы магии. Нашёл бы, где потянуть, чтобы всё распалось. – Фрустрация прозвучала в каждом слове. – Это было как… – Он замолчал, ища аналогию, затем посмотрел на меня. – Ты видишь смыслы? Когда взламываешь?

Я кивнула.

– Вижу структуру. Логику. Где что ведёт.

– Вот. – Его пальцы сжались в кулак. – Я видел то же самое. Только с магией. Теперь я слеп. И беспомощен.

Я подошла ближе. И почувствовала.

Паутину.

Невидимую для глаз, но осязаемую для чего-то другого – того нового чувства, которое проснулось во мне.

Нити магии оплетали дверь, замок, саму раму. Каждая нить пульсировала – живая, настороженная, как натянутая струна, готовая зазвенеть при малейшем прикосновении.

Я подняла руку – медленно, осторожно – и коснулась воздуха перед дверью.

Искра. Холодная. Злая. Укус электричества.

Я дёрнула руку, шипя.

– Кейт, не… – начал Оберон, предупреждающе.

Но я не слушала.

Что-то инстинктивное проснулось во мне. Знание, которого у меня не было секунду назад. Я видела чары. Не глазами – чем-то глубже. Их структуру. Узлы. Слабые места, где нити переплетались неплотно.

Как код. Как систему защиты, которую надо обойти.

Я сделала глубокий вдох, положила ладонь на дверь – плашмя – и потянула.

Не физически. Ментально. Магически. Словно дёргая за невидимую нить.

Первый узел сопротивлялся – туго, жёстко.

Я потянула сильнее, находя точку напряжения, толкая её в сторону.

Узел ослаб. Развязался.

Следующий. И следующий.

Нити дрогнули. Запульсировали – тревожно, злобно – пытаясь оттолкнуть меня.

Но я не отпускала. Тянула, развязывала, ломала.

Щёлк.

Чары рассыпались – беззвучно, как пыль на ветру. Нити растворились, исчезли, словно их никогда не было.

Дверь распахнулась сама – медленно, величественно.

Я отшатнулась, задыхаясь, уставившись на свои дрожащие руки. Пальцы покалывало, словно по ним пропустили слабый ток.

– Что… что я только что сделала? – прошептала я.

Оберон смотрел на меня. Не на дверь. На меня.

В золотых глазах горел восторг – дикий, первобытный, почти голодный.

– То, для чего ты рождена, маленькая дерзость. – Голос был хриплым, полным тёмного удовлетворения. – Ты сломала чары фейри, даже не зная как. Инстинктивно. За секунды. – Усмешка – опасная, обещающая. – Представь, что будет, когда ты научишься делать это осознанно.

Что-то горячее вспыхнуло в груди. Страх? Сила? И то, и другое?

Я сглотнула, заставляя себя дышать ровно.

– Идём, – выдохнула я. – Пока никто не заметил.

***

За дверью нас ждала тьма.

Я нащупала выключатель у стены. Щёлк – и комната залилась мягким светом встроенных софитов.

Это было не хранилище. Это был музей.

Большая комната – квадратная, с высоким потолком – была заставлена витринами и стеллажами. Сотни артефактов. Может, тысячи. Каждый подписан, каталогизирован, подсвечен, словно экспонат в галерее.

Древние манускрипты под стеклом, страницы пожелтели от времени. Оружие – мечи, кинжалы, копья с узорами, которых я не узнавала – развешанное на стенах. Ювелирные изделия в бархатных футлярах – кольца, браслеты, диадемы, инкрустированные камнями, которые не должны были существовать. Статуэтки, амулеты, странные предметы, назначение которых я не могла даже предположить.

И магия. Боже, магия.

Она висела в воздухе, густая, давящая, как туман. Каждый артефакт излучал её – слабо или сильно – создавая какофонию энергий, которая заставляла кожу покалывать, а виски пульсировать.

Я провела ладонью перед собой, и воздух казался плотнее, словно я двигалась сквозь воду.

Оберон замер на пороге. Его глаза расширились – шок, узнавание, ярость.

– Во имя Света, – прошептал он, и голос дрожал. – Сколько же…

Он не закончил. Просто вошёл глубже, медленно оборачиваясь, пытаясь охватить всё взглядом.

Его руки сжались в кулаки.

– Половина этих вещей принадлежит фейри, – выдавил он сквозь зубы. – Украдена. Вырвана из Дворов. Из святилищ. Из могил. – Его взор метнулся к витрине со старинным кинжалом, лезвие которого мерцало серебром. – Этот клинок принадлежал Зимнему Двору. Оружие убийцы, заточённое на смерть бессмертных. – Голос задрожал от ярости. – Его украли триста лет назад.

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Холлоуэй не просто коллекционер. Он вор. Чёрный археолог.

– Хуже, – выдавил Оберон, и в золотых глазах плясал огонь. – Он торговец. Продаёт артефакты тем, кто готов платить. Не важно, что эти вещи могут сделать в чужих руках. – Его челюсть сжалась. – И если Осколок попал к нему… значит, кто-то собирается купить его. Или уже заплатил.

Я последовала за ним, чувствуя, как тянущее ощущение становится сильнее с каждым шагом.

Близко. Оно здесь.

Мы лавировали между витринами, и наконец я увидела его.

В центре комнаты стояла отдельная витрина – большая, из толстого стекла, подсвеченная изнутри мягким белым светом.

И в ней, на бархатной подушке цвета крови, лежал он.

Осколок Ночного Стекла.

Кристалл размером с кулак. Не чёрный – скорее прозрачный, но внутри него клубилось что-то живое. Не тьма. Не свет. Что-то между. Переливы цвета – голубой, фиолетовый, глубокий чернильный – пульсировали медленно, лениво, словно дремлющее сердце.

Грани неровные, острые, словно его вырубили из чего-то большего.

Он притягивал взгляд. Заставлял смотреть.

Магия исходила от него – тихая, почти незаметная. Как едва слышный гул на краю восприятия. Но была в ней что-то… тянущее. Словно невидимые нити протягивались от кристалла, ища, что можно взять.

Странно. Я ожидала чего-то… большего. Более зловещего.

Но Осколок просто лежал. Спокойный. Почти безобидный.

– Это он? – спросила я тихо, разочарованно. – Выглядит… не так уж страшно.

Оберон подошёл ближе, изучая кристалл сквозь стекло. Его лицо было напряжённым, настороженным

– Не дай ему обмануть тебя, – пробормотал он. – Ночное Стекло поглощает магию. Постоянно. Тихо. – Его взгляд метнулся ко мне. – Когда рядом нет сильных источников, оно спит. Но когда рядом живая магия…

Он не закончил, но я поняла.

Я наклонилась ближе к стеклу, изучая переливы внутри кристалла. Они двигались медленно, гипнотически, как масло в воде.

– Что это такое? Откуда оно?

– Осколок Ночного Стекла, – ответил Оберон, и голос был мрачным. – Камень, который поглощает и хранит магию. Любую. Живую или мёртвую. – Его взор был прикован к кристаллу. – Дворы запечатали их тысячи лет назад. Спрятали. Большинство считали их уничтоженными.

– Зачем кому-то нужен такой артефакт?

Оберон повернулся ко мне. В золотых глазах читалась тёмная уверенность.

– Ночное Стекло можно использовать в ритуалах. Мощных. Древних. – Его челюсть сжалась. – Оно резонирует с магией изгнания. – Пауза, тяжёлая, значимая. – С его помощью можно снять печати. Разорвать связи. Ослабить древние руны настолько, чтобы их можно было стереть.

– Тогда забираем его. Быстро.

Оберон достал из внутреннего кармана пиджака кусок чёрного бархата, развернул его.

– Не прикасайся к нему голыми руками, – предупредил он, протягивая мне ткань. – Даже спящий, он будет тянуть. Держи это наготове.

Я взяла бархат, кивая. Ткань была тяжёлой, плотной, странно тёплой.

Оберон наклонился над витриной, нащупал защёлку сбоку.

Щёлк.

Стекло медленно поднялось.

Я напряглась, ожидая волны магии, атаки, чего-то.

Но ничего не произошло.

Осколок просто лежал на подушке, переливаясь тихо, лениво.

Я осторожно обернула кристалл бархатом – медленно, методично, не касаясь его кожей – и подняла.

Секунда. Две.

Тишина.

Я выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

– Всё? – прошептала я. – Он не… не сопротивляется?

Оберон покачал головой, глядя на завёрнутый свёрток с осторожностью.

– Бархат блокирует контакт. – Голос был тихим, настороженным. – Но как только мы его развернём… он начнёт тянуть снова.

Через ткань я чувствовала лёгкое пульсирование. Медленное. Ритмичное.

Но не угрожающее.

Странно.

Я открыла клатч и осторожно поместила свёрток внутрь, прикрыв сверху платком. Маленькая сумочка едва вместила добычу, но защёлка закрылась.

– Готово, – кивнула я.

Оберон закрыл витрину, оглянулся на комнату – последний взгляд на украденные сокровища – и его челюсть сжалась.

– Идём. Быстро. Пока кто-то не заметил пропажу.

Мы бросились к двери, выскользнули в коридор.

И замерли.

Голоса. Шаги. Слева, из-за поворота – двое слуг в ливреях несли подносы с шампанским, направляясь к бальному залу.

Через пять секунд они нас увидят. Увидят, как мы выходим из запертой комнаты, куда гостям вход запрещён.

– Чёрт, – выдохнула я.

Оберон не колебался.

Его рука скользнула на мою талию – жёстко, властно – развернул меня спиной к стене так резко, что воздух вырвался из лёгких. Второй рукой он схватил мой подбородок, наклоняя моё лицо вверх.

– Не двигайся, – прошептал он, и его глаза горели диким золотом. – И играй роль.

– Что ты…

Он накрыл мои губы своими.

Мир взорвался.

Не было нежности. Не было осторожности. Только жар, давление, абсолютная власть.

Его рот двигался по моему – требовательно, безжалостно – крадя дыхание, мысли, всё. Рука на моей талии сжалась так сильно, что я знала – останутся синяки. Он притянул меня ближе, вжал в стену за спиной с силой, которая была почти болезненной. Другая рука скользнула в мои волосы, зарылась в них, потянула – не нежно, не осторожно – удерживая меня на месте, словно боялся, что я исчезну.

Я задохнулась – от шока, от невозможности этого – и он воспользовался моментом, углубляя поцелуй. Язык проник в мой рот – требовательный, захватывающий – и вкус взорвался на моих губах. Тёмный. Пряный. Опасный.

Что-то горячее и тёмное взорвалось в животе – низкое, первобытное, абсолютно неконтролируемое.

Осколок в сумочке, зажатый между нами, пульсировал. Едва заметно. Тихо.

Я чувствовала его – холодный, живой – словно невидимые нити протягивались от кристалла, тянули что-то из глубины. Магию. Контроль. Барьеры, которые я даже не знала, что держала.

Что-то внутри ослабло. Тонкая нить осторожности, которая всегда удерживала меня на грани, истончилась.

Инстинкт взял верх.

Я ответила – яростно, отчаянно – целуя его так же жестоко, как он целовал меня. Моя свободная рука вцепилась в его плечо, ногти впились в ткань смокинга, царапая, требуя. Другой я прижимала клатч с осколком к его груди, но едва чувствовала его холод сквозь жар, который пожирал меня.

Всё, что существовало – это его рот, твёрдость его тела, рука в моих волосах, которая тянула сильнее, наклоняя мою голову под нужным углом.

Он издал низкий звук – почти рык – глубокий, животный, вибрирующий сквозь его грудь в мою. Его зубы прикусили мою нижнюю губу – не нежно, с силой, достаточной чтобы вызвать вспышку боли, смешанной с удовольствием.

Тихий стон вырвался из моего горла – непроизвольный, дикий.

Осколок пульсировал сильнее.

Невидимая сила потянула – не болезненно, не агрессивно – просто… освободила. Сняла слой за слоем всё, что сдерживало. Осторожность. Страх. Контроль.

Оставив только голод. Чистый. Первобытный. Абсолютно настоящий.

Его хватка на моей талии стала жёстче. Пальцы впились в мягкую плоть через тонкую ткань платья. Он прижался ближе – его бедро скользнуло между моих – и я почувствовала твёрдость его тела, жар, обещание чего-то тёмного и безрассудного.

Я чувствовала, как контроль ускользает – тонкая нить, которая удерживала меня на грани, рвалась нить за нитью.

Его губы соскользнули от моего рта к линии челюсти – жёсткие, требовательные – оставляя влажный след огня. Зубы скользнули по чувствительной коже шеи, прикусили – достаточно сильно, чтобы заставить меня задохнуться.

– Оберон, – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, чуждо, отчаянно.

Он зарычал в ответ – низко, по-звериному – и его рот вернулся к моему. Поцелуй стал жёстче, глубже, почти дикий. Язык сражался с моим за доминирование, зубы царапали, губы прижимались с силой, которая граничила с жестокостью.

Я ответила с той же яростью. Моя рука скользнула к его затылку, пальцы зарылись в волосы, потянули – сильно. Он застонал в мой рот – низкий, гортанный звук, который отозвался где-то глубоко в животе.

Мир сузился до этого. До нас. До жара и тьмы, и невидимой силы Осколка, которая тянула и тянула, снимая всё, что стояло на пути.

Шаги остановились где-то рядом.

Я едва слышала их сквозь грохот крови в ушах, сквозь жар, который пожирал меня изнутри.

– Ох, – раздался смущённый голос слуги, словно издалека. – Простите. Мы… не хотели прерывать.

Оберон оторвался от моих губ – медленно, словно через силу, как будто каждый миллиметр расстояния причинял боль. Но не отпустил меня.

Его лоб прижался к моему, дыхание рваное, обжигающее мои распухшие губы. Глаза были полуприкрыты, но сквозь ресницы я видела золото – яркое, дикое, горящее чем-то первобытным.

Его пальцы всё ещё зарыты в моих волосах. Другая рука всё ещё сжимала моё бедро так сильно, что я чувствовала каждый его палец.

Он повернул голову – медленно, лениво – бросив взгляд на застывших слуг. В золотых глазах плясало не просто раздражение. Опасность. Предупреждение. Хищник, потревоженный во время охоты.

– Уходите, – произнёс он, и голос был хриплым, низким, тёмным. Слова вибрировали между нами, отдавались в моей груди. – Сейчас.

Даже не «можете идти». Приказ. Абсолютный. Не подлежащий обсуждению.

Слуги побледнели.

– К-конечно, сэр. Извините, сэр.

Они поспешили прочь – подносы звякнули, шаги затихли за поворотом.

Тишина.

Оберон не двигался. Всё ещё прижимал меня к стене, его тело – горячая, твёрдая, непреодолимая линия вдоль моего. Рука всё ещё в моих волосах, пальцы сжимали пряди почти болезненно. Дыхание всё ещё рваное, жаркое.

Осколок между нами пульсировал – тихо, ритмично, тянул.

Но мы не замечали. Не понимали.

– Кейт, – прохрипел он, и голос был низким, хриплым. – Если ты не хочешь, чтобы я продолжил прямо здесь, скажи. Сейчас.

Моё сердце колотилось. Я не могла дышать. Не могла думать.

Всё, что я могла – смотреть в золотые глаза и чувствовать, как внутри что-то переворачивается.

Его пальцы в моих волосах сжались – властно – и он наклонился, губы у моих.

– Скажи мне остановиться, – прошептал он. – Потому что если ты промолчишь…

Пронзительный вой разорвал тишину.

Сигнализация.

Красные огни вспыхнули в коридоре. Сирена выла, оглушительная.

Оберон выругался.

– Бежим. Сейчас.

Позади – крики, топот ног.

– Там! Восточное крыло!

– Оцепить все выходы!

Я открыла клатч, сунула руку внутрь – нащупала завёрнутый свёрток (всё ещё тёплый, пульсирующий сквозь бархат) – отодвинула его в сторону и достала маленький серый камушек.

Телепорт. Одноразовый. Тот что дала ведьма.

– Держись за меня, – выдохнула я.

Его рука сжала мою талию – крепко.

Кристалл запульсировал снова – ярче – тёмная волна прокатилась сквозь нас.

Но мы списали это на адреналин. На страх. На близость погони.

Я подняла взгляд на Оберона.

– Я не хочу, чтобы ты останавливался, – прошептала я и раздавила камень.

Магия взорвалась. Белая вспышка. Мир растворился.

Последнее, что я почувствовала – его руки, притягивающие меня ближе, его губы, снова находящие мои, низкий рык удовлетворения. И тёмного обещания.