Путь обращения тоже имеет свои стадии. Но эти стадии не совершенствование. Совершенствование, во-первых, непрерывно – процесс, во-вторых, субъективно; это не абсолютная субъективность, о которой говорил Кьеркегор, а субъективизм и психологизм. Стадии пути обращения, во-первых, качественные скачки – повороты, как я называл их в «Разговорах вестников», во-вторых, абсолютны. Смысл поворота: опустошение и наполнение. Опустошение не непрерывное, а качественным скачком, каким и был пустой невидящий взгляд: он освободил, опустошил меня от некоторых земных интересов и привязанностей, от соблазнительности некоторых соблазнов, уже потерявших свою соблазнительность. Стал ли я от этого более совершенным? Мне непонятен даже вопрос. Я остался тем же, что и был, и потерял то, что для меня уже и раньше не существовало, было ничем. Это было некоторым опустошением, и опустошение было наполнением. Кого и чем? Когда-то я написал: я опустошаюсь, Он наполняется. Чем? Славой; а я только сосуд Его славы: Его гнева и Его любви.

Как и Он, Его слава есть то, что она есть, и как то, что она есть, она больше того, что она есть. Это рост Его славы, но рост не во времени: внутренняя динамичность, актуальность; а я – сосуд Его славы.

Я «стремлюсь, не достигну ли и я, как достиг меня Христос Иисус… я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (Флп. 3:12–14). Это стремление – бесконечная заинтересованность Богом, которую Он вложил в меня, и насколько я себя помню, с 1911 года, когда я еще не знал и имени Его, – величина постоянная, хотя и динамическая. Динамике противополагается статика и постоянство. Стремление, о котором говорит апостол Павел в послании к Филиппийцам (3:12–14), я понимаю как статическую динамичность; в статичности и постоянстве – абсолютность стремления, в динамичности – выход из себя, разрывание своих греховных границ, границ, поставленных моим грехом. Поэтому стремление динамично в себе самом: оно одно и то же в не одном и том же, одно и то же как не одно и то же: статическая динамичность и динамическая статичность.

Бог есть то, что Он есть, и как то, что Он есть, Он больше того, что Он есть. Это и значит: абсолютная актуальность, абсолютный творческий акт, причем личный творческий акт – Лицо. Стремление, о котором говорит апостол Павел, – сотворенный образ Божественного личного акта, творческого акта. И так же, как его несотворенный вечный прообраз, есть то, что оно есть, и как то, что оно есть, больше того, что оно есть.

Я сосуд Его славы; я наполняюсь Его славой: Его гневом и Его любовью. Это наполнение нельзя понимать как происходящее во времени: оно идет скачками, а не непрерывно. Я сказал: оно идет; это неверно: оно не идет, только возвращается к тому же самому, возвращается к тому, что оно есть, всегда возвращается к тому, что оно есть. И это неверно: оно всегда есть как всегда возвращающееся к тому, что оно есть; оно всегда одно и то же и как одно и то же – не одно и то же. А мое опустошение? Это как погрешность – погрешность жизни, погрешность греха, я сам как погрешность: отпадает то, что и не есть. А что есть? Его слава, которая как то, что она есть, всегда больше того, что она есть. В этом реальность, онтологичность Его славы – Шехины.

Если же я понимаю заполнение Его славой как временный процесс моего совершенствования, то я уже заменил Его славу – своей, вступил на лицемерный путь совершенствования. Если я совершенствуюсь, я имею заслуги и почитаю себя достигшим некоторой степени совершенства. Но апостол Павел «не почитал себя достигшим, а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремился к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе». Различие двух путей сводится к различию двух вполне определенных экзистенциальных состояний – к ощущению и чувству строя моей души: кто, в конце концов, последний субъект всех моих мыслей, чувств, намерений, действий?

Когда я говорю здесь о субъекте моих мыслей, чувств, поступков, и имею в виду последнюю причину – causa finalis всех моих мыслей, чувств, желаний, намерений, дел. Я говорю: последний субъект, а не causa finalis, потому что всё сводится к одному: кому принадлежит моя жизнь – мне или Богу?

Я различаю в себе, во-первых, чувства и желания, во-вторых, мысли и намерения, в-третьих, реализацию мыслей, чувств, желаний, намерений в действии. С первого взгляда чувства и желания кажутся непосредственными и во всяком случае до некоторой степени не зависящими от меня, то есть от моих мыслей и намерений, от меня, судящего себя; мысли же и намерения до некоторой степени зависят от меня – от меня, судящего и оценивающего свои мысли, чувства и желания. Я сказал: до некоторой степени – потому что нормы, по которым я сужу себя, оцениваю свои мысли, чувства и желания, во всяком случае до некоторой степени не зависят от меня, судящего себя; реализация моих мыслей и намерений до некоторой степени зависит не от меня, а от внешнего мира, правильнее: от того, что не зависит от меня.

Затем я ввожу различия относительного, относительно-абсолютного и абсолютного субъекта. Относительный субъект – тот, кому я сам и другие люди приписывают мои мысли, чувства, желания, как относительный субъект я – сама ответственность за себя, за свои мысли, чувства, дела. Относительно-абсолютным субъектом я называю того, кто является непосредственной причиной или поводом возникновения у меня определенных мыслей, чувств и желаний. Абсолютный субъект – тот, кто является последней причиной, или causa finalis, всех моих мыслей, чувств, желаний, намерений и дел.

Эта тема очень большая. Например, непосредственность моих чувств и желаний далеко не несомненна. С первого взгляда кажется: то, что я люблю, – люблю, то, чего желаю, желаю и не могу любить того, что не люблю, и желать нежелаемого. Это неверно: я могу любить то, что ненавижу, ненавидеть то, что люблю, желать того, чего не желаю. Об этом говорил еще апостол Павел, а до него – Христос. Особенно ясно это в соблазнах. Что и кто соблазняет меня? Объект ли соблазна, или мысль о нем, об удовольствии, которое я могу получить, или бес – сила, которой я не могу противиться? Но сейчас меня интересует не это, я ограничу свою тему, меня интересует: кому я принадлежу: себе или не себе?

Если я спрашиваю: кому я принадлежу – себе или не себе, то ясно, что я уже разделен: я, принадлежащий себе или не себе, и я, спрашивающий, кому я принадлежу – себе или не себе, первого я назову своей душой и спрашиваю: кому принадлежит моя душа? Тогда я вынужден ввести разделение: относительный, относительно-абсолютный и абсолютный субъект, потому что если я и не абсолютный субъект своей души, то всё же я отвечаю за все свои мысли, чувства, желания, дела, на меня уже возложена бесконечная ответственность, я ясно чувствую и ощущаю ее в сознании своей вины, особенно же в сознании бесконечной вины без вины. И здесь возможны четыре ответа:

1. Абсолютный субъект моей души – я сам. Фактически этим отрицается различие относительного, относительно-абсолютного и абсолютного субъекта. Больше того: этот ответ или теоретический практический солипсизм, или естественный, природный натурализм. В первом случае абсолютный субъект я сам как чистая воля или как трансцендентальная апперцепция, трансцендентальное Ego, трансцендентальный полюс интенциального отношения и в конце концов – как ни назвать и ни гипостазировать его – трансцендентальное ничто. Во втором случае я растворяю субъекта своей души, себя самого в своей наследственности, воспитании и природе. В обоих случаях этот ответ – гордыня, сама себя уничтожающая: если я принадлежу только себе, то уже не себе, а своему трансцендентальному ничто или естественной природе, в обоих случаях я отрицаю себя как лицо, личность.

2. Абсолютный субъект моей души – Бог. Здесь возможны три случая:

а. Абсолютный субъект уничтожает относительный субъект.

б. Абсолютный и относительный субъект совмещаются, взаимно помогая или мешая друг другу, а значит, взаимно ограничивая друг друга.

в. Абсолютный и относительный субъект абсолютно несовместны и всё же совмещаются.

а. Наиболее последовательно исключение относительного субъекта проведено Спинозой: я как относительный субъект, а также как относительно-абсолютный существую только quatenum: поскольку или как будто. Это акосмизм – отрицание мира, вообще всего, кроме Бога. Но я существую не как будто, я ощущаю свою реальность грешника в грехе, в вине греха, в бесконечной вине без вины. Акосмизм по существу отрицает и грех – в Боге нет греха. Активное, хотя и полярно противоположное спинозовскому акосмизму приведение этой точки зрения, – фатализм, превращающий человека в простой автомат. Но тогда и образ, по которому он создан, – автомат; слепой рок или естественная необходимость природы.

б. Синергетическое совмещение абсолютного и относительного субъекта: я и Бог; отчасти я, отчасти Бог; как сказал пророк Исаия: немного тут, немного там. Это фарисейский путь совершенствования. Если же я могу совершенствоваться, то имею заслуги. Но абсолютной свободы у меня тогда нет и не может быть: только отчасти я. Но и Бог, Который только отчасти Бог, – не Бог, не Вседержитель, Творец всего видимого и невидимого.

в. Относительный и абсолютный субъект, то есть я и Бог, абсолютно несовместны, как абсолютно несовместны святость и грех. Не может быть немного больше или немного меньше святости и так же – греха. Если есть святость – нет греха. Если есть грех – нет святости, они абсолютно несовместны; и всё же совмещаются – мы говорим: святой Павел или святой Петр, и они действительно святы; но не так, как свят Бог. В Боге нет греха, и Бог не ошибается, а апостол Петр ошибался и грешил, в трудную минуту даже отрекся от Христа. Бог свят и праведен, а человек, самый святой, самый праведный, – святой и праведный грешник: justus peccator. Значит, в человеке совмещается несовместное: святость и грех. Вторая несовместность: за меня отвечает и ответственен или тот, кто меня сотворил, или я сам. Меня сотворил Бог – значит, Он и отвечает за меня и несет всю ответственность за всё, что я делаю. Но я твердо знаю, чувствую, ощущаю: я виноват, виноват за свои грехи, виноват за своих ближних, виноват за всех, и самая большая моя вина, вина без вины – вина за то, что я существую, хотя я и не сам себя сотворил; именно потому, что не сам себя сотворил. Здесь тоже совмещается несовместное: абсолютная, полная ответственность Бога за всё, а значит, и за меня, и моя абсолютная, полная ответственность за мой грех, за меня, за моих ближних, за всё.

Есть три экзистенциальных отношения: я – я; я – ты; я – Ты. Ответ 1 сводит все отношения на первое, акосмический ответ 2а – на третье. Синергетический ответ 2б по существу не ответ: немного тут, немного там…

Есть антирелигиозный ответ, вернее арелигиозный, потому что антирелигиозный – бессмысленный: отрицая Бога, он именно утверждает Его, вступая в пререкания с Богом; и есть религиозный ответ. Акосмический ответ правильный, но опровергается фактически: я грешник, и я, грешник, существую в грехе. Синергетический ответ, правильный в намерении: оставить место и мне, грешнику, опровергается в проведении: не оставляет места ни мне, ни Богу. Арелигиозный ответ, акосмический и синергетический правдоподобны. Но правдоподобие – ложь. Последний ответ – неправдоподобный. Но безумное Божие не правдоподобно, а истинно.

Неправдоподобный ответ:

I. Кто субъект отношения я – ты? кто ноуменальный субъект отношения я – ты? Относительный субъект – я: я говорю ему, я что-то делаю. Относительно-абсолютный субъект – ты: ты обращается ко мне, вызывает меня ответить ему, даже спросить его; даже если ты молчит и бездействует, ты – как бы неподвижный двигатель моего движения к нему. Если я что-то делаю для ты, не я делаю, ты делает через меня. И не ты: «где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я». Тогда Христос через ты делает во мне всё, что я делаю для ты. Абсолютный субъект – Бог, абсолютная заслуга – Его. Относительно-абсолютный субъект в моем отношении к ты не я, а ты. Относительно-абсолютная заслуга – его. А у меня никакой. У меня – благодарность Богу, что Он дал мне познать Себя через ты, сделав ты относительно-абсолютным субъектом для меня. Если же я думаю, что я сам от себя что-то говорю или делаю, учу или наставляю ты, то превращаю ты в он. Тогда уже нет Христа между нами, и не Христос, а дьявол живет во мне: бес говорит, делает, учит бесовской мудрости века сего.

2. Ко мне пришла не моя мысль, не я подумал, а она пришла ко мне, бес шепнул, и я испугался: меня посетил страх. Я мог обдумать не мою мысль, попытаться опровергнуть – это было бы моим делом. Я м о г отмахнуться от нее, ничего не делать – это тоже было бы моим делом: и ничегонеделание – дело, и выбор невыбора – выбор. Всё это я мог сделать и не сделал. Я уже ничего не мог. Я возопил громким голосом: Боже Ты, Мой Боже, что Ты оставил меня. И беса не стало. Не я прогнал его – я ничего не мог, Бог убрал беса.

Если при виде опасности я совершаю подвиг, в этом есть моя заслуга. Если при виде опасности я только кричу от страха – какая здесь заслуга?

«Приносишь ли ты доброе или злое, грех лежит у дверей, он стремится к тебе…» Вот грех лежит у дверей, стремится ко мне, могу ли избежать его, в моей ли это власти? Нет, не в моей: если я пытаюсь сам, своей силой избежать его, я еще больше запутаюсь, погрязаю в нем; как только я решу сам, своими силами, своею властью избежать его, я уже впал в грех, может даже больший, чем тот, что лежал у дверей: я понадеялся на себя – тогда грех уже господствует надо мною. Не в моей власти избежать его, но в моей власти некоторый акт возможности – я не могу даже назвать его актом, потому что это только потенциальность, в которой нет никакой актуальности, именно возможность – несуществующее. В моей власти некоторое несуществующее – ничто; Бог всё предопределил, всё делает, Он ничего не оставил для моего свободного выбора, ничего не оставил мне, кроме Своего ничто. В этом ничто я уподобляюсь Богу: у меня открываются глаза, как Бог, я различаю добро и зло, как Бог, творю из ничто что. Потому что тогда «уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20).

Этот акт возможности, акт ничто, уже не акт – акт совершает Бог; только некоторая мысль, то есть возможность, даже не мысль – оттенок мысли, оттенок оттенка акта мысли – возможность возможности. Но в этом оттенке оттенка акта мысли я свободен: относительно – потому что могу сразу же потерять эту свободу, решив что-либо сам, положившись на себя, приписав ее себе; абсолютно – реализуя эту свободу, не приписав ее себе. В первом случае я виновен: я согрешил, вина на мне, даже если совершил повеленное мне: я присвоил себе Божье. Во втором случае я не согрешил, вины нет, но и заслуги нет: Бог перенес меня туда, где нет заслуг, кроме одной: заслуги Сына Его единородного. Тогда не я живу, Христос живет во мне. Одна заслуга: Его. Одна слава: Ему.

Что я могу? Я могу что-то делать. Но здесь, в делании, я еще далек от себя. Я могу чувствовать и желать. В чувстве и желании я ближе к себе. Я могу думать. Здесь, в думании, в некоторой мысли, почти бесплотной, беспредметной мысли я еще ближе к себе. Наконец, я уже ничего не могу: ни делать, ни чувствовать, ни желать, ни думать. Тогда я ближе всего к себе. И уже не к себе – к Богу.

Активен я или пассивен? В полной активности или грешу – выбираю выбор – или ничего не делаю, только воплю, беспредметно воплю. Этот вопль – молитва: воздыхание Святого Духа за меня (Рим. 8:26). В полной пассивности или грешу – выбираю невыбор – или всё делаю; потому что не я делаю – Христос во мне делает. И это тоже молитва. Где же моя заслуга? Ее нет, только вина. А заслуга одна: Христа.

Одна реальность для меня, истинная, полная реальность – молитва. Вне молитвы я сплю в невидении, в автоматизме мысли, чувства, повседневности. Только в молитве я абсолютно свободен, я что как ничто. Тогда Святой Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за меня, тогда активен ли я или пассивен, делаю я что-либо или ничего не делаю – не я делаю, не я живу, Христос живет во мне.

Могу ли я помочь Богу? Так же мало, как и помешать Ему. Могу ли я исполнять Божью волю? Так же мало, как и не исполнять. Нo я могу думать, что я могу исполнять Его волю, что я могу помогать Ему. Тогда уже не исполняю Его волю, грешу.

Я грешник: на меня уже возложена Богом бесконечная ответственность, которую я не могу не принять – она уже возложена на меня – и не могу принять: она не по силам мне. Тогда бесконечная ответственность стала моей бесконечной виной: я могу только одно – грешить, само могу, я могу – грех. Когда я думаю, что исполняю Его волю, – грешу: не исполняю Его волю. Когда думаю, что помогаю или мешаю Богу, – грешу: не исполняю Его волю. Когда думаю, что могу препятствовать или не препятствовать Богу, помогать или мешать Ему, – грешу: не исполняю Его волю. Когда я знаю, что я ничего не могу, что я могу только быть виноватым, что я только виноват за себя, за моих ближних, за всё; когда я знаю, что не я – Он всё делает, всё может, а я ничего не делаю, ничего не могу – ни помочь Ему, ни помешать, ни исполнить, ни нарушить Его воли, тогда исполняю Его волю: да будет воля Твоя.

Это знание экзистенциальное: оттенок оттенка некоторого акта мысли, акта ничто в ничто, в Божьем ничто, которое Он оставил мне, – смиренномудрие; не только смирение – оно может незаметно для меня перейти в фарисейство и лицемерие или в гордыню – а именно смиренномудрие: мудрое смирение и смиренная мудрость. Если подаренная мне Богом бесконечная ответственность стала моей виной без вины, так как я не могу ни принять, ни не принять ее, то я сам, своей волей уже не могу сказать Богу: да, так как не могу сам принять ее; и не могу своей волей сказать: нет, так как не могу сам не принять. Говорю ли я: да, говорю ли: нет – я лицемерю и грешy – не исполняю Божьей воли. Я не могу сказать Богу ни да, ни нет, я ничего не могу, ничего не говорю, молчу, это молчание – смиренномудрие. Я сам всегда хочу всё понять, я сам и есть понимание. Свободным выбором я принимаю то, что понимаю, хотя бы понимаю непонятное как непонятное. Но это не смиренномудрие. Смиренномудрие – не понять непонятное как непонятное. Тогда я молчу. Это молчание – согласие: мудрое молчание, смиренномудрое молчание. Этим молчанием я говорю Богу: да, не сказав: да. Потому что всякое сказанное мною да – м о е да, гордое, то есть глупое, или фарисейское, то есть лицемерное.

Макарий Египетский сказал: «смиренному некуда пасть; куда ему пасть? он ниже всех. Великая высота есть смирение». Если мне есть еще что сказать и я говорю: да – мне еще есть куда пасть. Если мне уже некуда пасть, я молчу; этим молчанием говорю да, не сказав да. Смиренномудрым молчанием я говорю Богу: да, не сказав: да, – исполняю Его волю. Если же Бог исторгает из меня вопль, я уже не молчу – воплю. Но воплем я говорю: нет. Кому? Богу, только Богу. Это радикальное нет, всякое другое нет – слабость духа, унылость или пошлая человеческая глупость. Я воплю, в сокрушении духа, в страхе, отчаянии и безнадежности я воплю к Богу, говорю Богу: нет, и Он мое нет обращает в да. Я сам от себя не могу сказать ни да, ни нет. Я могу только молчать или вопить. Молчанием, не сказав да, говорю да. Воплем, говоря нет, говорю да. Не я говорю: Бог обращает мое нет в Божественное да.

Это молчание и этот вопль – молитва. Тогда я что как ничто: принадлежу не себе, а Богу. Тогда Бог говорит мне, как в притче человеку, занявшему последнее место на пиру: друг, пересядь повыше, здесь твое место. Тогда Христос говорит нам: я уже не называю вас рабами, я называю вас друзьями, так как сказал вам всё, что узнал от Отца Моего.

Я ничего не могу и в этой невозможности, в ничто – всё могу. Но тогда уже не я – Бог всё может. Тогда у меня нет никаких заслуг – только вина. У Него – слава; а я – сосуд Его славы: Его гнева и Его любви. Soli Deo Gloria.

〈1967–1968〉