Ольга и немец Штольц (Штольц – гордо) – это актеры, которым показалось мало с бесконечной заинтересованностью исполнять порученную им роль, они решили еще внести свои поправки в текст порученных им ролей, быть не только актерами, но и режиссерами и соавторами.

Обломов. Дo встречи с Ольгой у Обломова нет никакой скуки, о скуке в романе и слова нет. Скука – Langweile, то есть lange Weile – длинное время [нем. – В. С.]. Обломов вообще не замечал времени: он несколько часов пытается встать с постели, но не может, потому что непроизвольно уходит от действительности в полусознательную мечту. О чем? О райском состоянии Адама до грехопадения. И вдруг с ужасом замечает, что уже прошло полдня – где же здесь длинное время? Наоборот, он – до времени.

Если время – функция свободы выбора, то до грехопадения не было времени. И также не было пространства. Пространственность – внеположность: на одном месте не могут находиться два тела, я и ты не можем находиться на одном месте, каждый из нас ограничен своим местом – самим собою. Познание и грех замкнули нас, теперь мы не можем уже сами, своими силами выйти из себя, прорвать свою ограниченность. Я своими силами не могу прорвать границу, отделяющую меня от тебя. Но «невозможное для человеков возможно для Бога». Он прорывает эту границу: «где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я».

Обломов не из лени и не от скуки не поехал на Екатерингофское гуляние и никуда не ходил, а просто потому, что ему это и не надо было, и он не понимал вообще, зачем это надо. Люди едут на гуляния, ходят в гости, потому что им скучно: они потеряли райское блаженство и не дошли до второго блаженства, когда Бог прорывает ограниченность людей и соединяет их во имя Свое. Обломов же еще не потерял память о райском блаженстве, он еще не пал, поэтому для него нет ни временности, ни пространственности, он не знает скуки, и ему не надо гуляний, то есть воображаемых, мнимых прорываний своей ограниченности: он еще не ограничен, ограничивает знание, грех и падение, а он еще не пал.

Ольга была Евой для Обломова. Она протянула ему яблоко с древа познания добра и зла и сказала: посмотри, как оно вожделенно для созерцания. И он увидел, что оно действительно вожделенно. Но он всё же не пал. Почему? Не от лени, не потому, что халат был для него вожделеннее, нет, яблоко было для него более вожделенным. Он не пал, потому что боялся свободы выбора, боялся действия – совершения поступка. Каждое действие, каждое совершение поступка рискованно и страшно: оно грозит мне потерей всего, что я имею, и, потеряв всё, я или ничего не получу – «у имеющего мало отнимется» и то, что он имеет, – или получу всё и больше, чем всё, – «имеющему много – прибавится», и он получит и то, чего не имел. Вот этого риска, этого Entscheidung [нем. – В. С.], говоря словами Кьеркегора, и боялся Обломов, и не только за себя, но и за Ольгу. Поэтому он и «опустился», говоря человеческими словами. Он не опустился, а убоялся совершить некоторый акт, действие, поступок, побоялся съесть яблоко с древа познания, нарушить первую Божественную заповедь. Он даже понимал, вернее чувствовал, что Бог, запрещая вкусить от древа познания, грозя за это проклятием и смертью, на самом деле требовал вкушения, требовал, чтобы человек шел на риск, бесконечный риск, но он убоялся риска, страшно всякое Entscheidung, всякое совершение поступка. В этом его ошибка и грех, он не был усердным и верным рабом, побоялся пустить в рост, рисковать талантом, полученным от Бога. Его грех – от страха Божьего, может, и он, убоявшись свершения, всё потерял – этого я не знаю, но грех Штольца больше, он, как судья неправедный, не боялся ни людей, ни Бога, у него уже не было страха Божьего, а у Обломова был. Штольц хотел быть не только участником Царствия Небесного, но быть его автором и режиссером, а Обломов не осмелился стать участником Царствия Небесного. Потому что для этого требуется смелость и «неотступность» (Лк.): со времен Иоанна Крестителя царствие Небесное силой берется и употребляющие усилие восхищают его (Мф.).

〈1965–1966〉