«Статья 218. Незаконное ношение, хранение, изготовление или сбыт оружия или взрывчатых веществ. Ч. 2.
Ношение, изготовление или сбыт кинжалов, финских ножей или иного холодного оружия без соответствующего разрешения, за исключением тех местностей, где ношение холодного оружия является принадлежностью национального костюма или связано с охотничьим промыслом, — наказывается лишением свободы на срок до одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до тридцати рублей».
— К начальнику розыска зайди, только сейчас, он тебя ждет, — буркнул мне командир взвода вместо «здрасти».
— Зачем не знаете, Алексей Александрович?
— Нет, не знаю… Но он уже два раза звонил.
Пожав плечами, я поплелся наверх из нашего подвала.
— Тук-тук-тук, разрешите?
Кабинет начальника уголовного розыска огромный, во всяком случае, по сравнению с помещением нашей роты. Под портретом пятнистого генсека стоят буквой Т два больших стола, для начальника розыска и его заместителя. Вдоль стенки и окон выстроились ряды потертых стульев, общим числом в два десятка, куда утром и вечером падают круглосуточно уставшие, оперские задницы. Начальник «угла», когда я вошел, что-то быстро записывал одновременно в двух ежедневниках, кое-как примостив их среди завалов папок дел оперативного учета.
— Разрешите, товарищ майор?
Смертельно усталый мужчина с черными усами с трудом поднял на меня глаза:
— А, это ты. Привет, присаживайся. Вопрос к тебе будет. Друг твой, Сапожников, где может прятаться?
— Александр Александрович, я так сразу и не скажу. Я его последний раз видел, когда меня по его заявлению, за превышение, прокуратура хотела закрыть. Я еле-еле отскочил. Так что к этому делу я стараюсь больше не прикасаться. А что случилось? Он же прокуратуре был лучшим другом. Может быть, они его прячут?
— Да нет, они его тоже потеряли. Наш следователь всех его подельников допросил, очные ставки провел, только с ним никаких следственных действий не проведено. Дома он не живет, комнату его подруги мои опера проверяли. Два раза выезжали рано утром, ни его, ни его следов, ни вещей. Следак наш отдельное поручение выписал, так еще и из прокуратуры поручение пришло, что его надо доставить на допрос. Короче, мы уперлись в тупик. Может, ты подскажешь? Пост там все-таки твой и вообще…
— Товарищ майор, а если я его задержу, что я буду с этого иметь?
— Вот что ты за человек такой, Громов? Как с тобой можно нормально разговаривать? Все какую-то выгоду ищешь, без прибыли шага не сделаешь! И что ты хочешь?
— Да вы меня неправильно поняли, Александр Александрович. Я вам тогда нахамил, поэтому приношу мои искренние извинения и прошу все плохое, что между нами было, забыть и начать все с чистого листа. Больше мне от вас ничего не надо. Просто постарайтесь меня понять. То зам по службе достает, то замполит душит. Тут вы еще, при начальнике РОВД, орать на меня начали, нервы и не выдержали… А я что плохого кому сделал? Работаю, стараюсь, результаты даю.
— Да, замполит он такой. Он и вокруг меня круги нарезает, уволить хочет. Если бы моя должность не была расстрельная, давно уже бы подставил, но шеф его по рукам бьет. Насчет чистого листа — я не возражаю. — Майор протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.
— Ну что, возьмешься Сапожникова найти?
— Я ничего не обещаю, но сегодня жалом там повожу.
— От розыска помощь какая нужна?
— Да какая помощь? Если только скажете дежурке, чтобы, если что, то сразу приезжали или кого прислали…
— На! — Мне подтолкнули маленький квадратик бумаги: — Если что-то важное звони, даже ночью, это домашний и служебные телефоны…
— Спасибо, надеюсь, что не пригодится…
На улице Социалистической мы с Димой встретили куда-то спешащего Длинного.
— Здорово. Ты что так поздно гуляешь? Опять за старое?
— Да нет, что вы! С пацанами встречались, сейчас домой иду.
— Что у тебя нового по вашему делу?
— Следователь говорит, что приблизительно через месяц его прокурору передадут, а еще через пару недель в суд отправят.
— И сколько вам грабежей предъявляют?
— Семь.
— Ты работаешь, учишься?
— Работаю, на хлебокомбинат устроился, учеником.
— Учеником кого?
— Смеяться не будете? Тестомесом.
— Над чем смеяться? Тяжелая, мужская работа. Давай характеристику бери хорошую с работы, и вероятно, что условным сроком все для тебя закончится.
— Да, мне адвокат тоже так говорит, что есть надежда остаться на воле.
— Скажи, а ты давно Сапога видел?
— Дней десять назад, говорят, что он на допросы не является, где-то прячется.
— Интересно, на что он надеется? Он, когда явки писал, мне сказал, что у него в сельской местности никого нет, только в городе родители живут.
— Так это он вам явки писал? А нам сказал, что это Рыжий раскололся и всех сдал.
— Я же тебя возле больницы встретил, где вы Рыжему что-то там сообщить пытались. А Рыжий от меня через черный ход свинтить пытался. Так что я Рыжего увидел, когда вас уже вовсю по району отлавливали. Ладно, Длинный, давай, не грусти, все наладится. Тем более вам сейчас послабление выходит, в рамках, подожди, как там в газетах пишут… А, «в рамках гуманизации пенитенциарной», чтоб ее, системы. Чтобы тебе реальный срок дали, надо очень сильно постараться, как Сапог, например, старается. Ты деньги-то собираешь?
— Какие деньги?
— Тебе что, адвокат не сказал? Если ты к суду материальный ущерб потерпевшим полностью погасишь, то это будет еще одна гирька на весах в твою пользу. Давай деньги собирай, и удачи тебе.
В час ночи, сдав смену, я попрощался с парнями и пошел в сторону общежития. Мне предстояла длинная бессонная ночь в поисках неуловимого Сапога. Два часа, как лошадка, я перемещался вокруг спящего здания, стараясь при этом не выходить из густой тени, и с надеждой всматриваясь в темные окна. Наконец, уже не помню, на каком кругу, я успел заметить в одной из распахнутых форточек четвертого этажа огонек сигареты, который, вспыхнув последний раз в сильной затяжке, багровой кометой, по дуге, устремился к земле. Молясь, чтобы мои выкладки были верные, я потихоньку потрусил к крыльцу.
Весь мой расчет был построен на зыбком основании, что Сапог очень боится. Когда я видел его последний раз, он, бегая из края в край по территории гаражного кооператива, уже понимал, что избавиться от меня у него не получилось. И он дымил, как паровоз, глубоко затягиваясь и постоянно вытаскивая из пачки новые и новые сигареты. Сейчас он в розыске, в бегах, да и моими стараниями вся его бывшая компания считает, что первым «раскололся» и сдал всех именно Сапог. Значит, боится парень еще больше, и своих, и чужих. Опера проверяли как квартиру его родителей, так и комнату Липатовой Гали, его подружки. Будем считать, что эти явки провалены, и Коля Сапожников там не появится. Жить в маленькой комнате, ежеминутно прислушиваясь, не раздадутся ли крадущиеся шаги опергруппы под хлипкой дверью, — морально очень тяжело. Где-то у друзей скрываться проблематично, сейчас родители приятелей кормить великовозрастного лба долго не будут. Так что остается только общага.
Если комната Липатовой отпадает, значит, нужна другая комната. Если бы Сапог открыто жил в какой-то комнате, то кто-то обязательно бы сдал его, или нам с Димой, или администрации. Похищенные из кастрюль с борщом куски мяса или съеденные котлеты голодные девчонки не забудут и не простят. После того, как друзья Сапожникова попали под следствие, в общаге они стараются не появляться, следовательно, Сапога здесь уже никто не боится. Значит, он живет тайно, прячась под кроватью и выползая на божий свет ненадолго. Девчонки открыто курят в туалетах, но Сапог там появиться не посмеет, кто-нибудь увидит. Значит, курить он сможет только ночью, и только в форточку.
Вот такую форточку я и искал два часа. А теперь пришло время расплаты за мой страх, что я испытал в кабинете следователя Кожина, и за то, что нарушил данное мне той памятной ночью обещание. Я двинулся к входу в общежитие, осталось несколько минут до момента, когда я узнаю, чье кун-фу сильнее — мое или Сапожникова.
Клавдия Ивановна, вахтер девичьей богадельни, открыла дверь почти мгновенно, минут через пять после того, как я стал скрести ногтями по стеклу.
— Все-таки пришел, гулена.
— Я вас тоже люблю, Клавдия Ивановна. Скажите, четвертый этаж, та сторона, третье окно справа — чья комната?
— Ну, ты и спросил! Сейчас посмотрим.
Пенсионерка быстро пролистала журнал расселения по комнатам.
— Ну, если я тебя правильно поняла, то это комната Вики Самохиной и Юли Шевченко.
— С Липатовой они в каких отношениях?
— С Галкой, что ли? Так они в одной группе учатся.
— Клавдия Ивановна, а пойдемте их комнату проверим. Я видел, что кто-то в этой комнате в форточку курил.
— Ну, эти девочки хорошие, и они точно не курят.
— Я вам о чем и говорю — там кто-то посторонний находится и необходимо комнату проверить.
— Ладно, пойдем. Подведешь ты меня под монастырь со своими проверками.
— Что, вам может за это попасть?
— Да нет. Если какое безобразие выявлю, то ругать меня точно не будут. На четвертый этаж идти желания нет, я же уже не девочка.
— Мы потихоньку, с отдыхом пойдем. Главное, чтобы тихо.
Поднявшись на четвертый этаж, я придержал вахтершу за рукав, высунул из-за угла один глаз и одно ухо. Длинный коридор, выкрашенный до двух третей в высоту стены масляной краской, с побелкой выше, до потолка. Бесконечный ряд одинаковых дверей, повисшая густая тишина. В конце коридора мелькнула девичья фигура в белой «ночнушке», через минуту взревели трубы канализации, а девчонка, придерживаясь рукой за стену, наверное, так и не проснулась, вернулась из уборной, чтобы нырнуть в одну из комнат. Я отпустил рукав, и Клавдия Ивановна засеменила по коридору. Я на носочках, держась за воздух, поспешил за ней.
— Юля, Юля, открой, тебе из дома звонят. — Вахтерша костяшкой указательного пальца настойчиво стучала в серую филенку двери.
Я, прижавшись к стене, старался дышать тише и пореже. Несколько минут ничего не происходило, затем за дверью маленькими лапками забегали мыши, упало что-то тяжелое, и сонный голос произнес:
— Мы спим.
— Вика, ты, что ли? А, ну-ка, открывай! Юле из дома звонят…
— Юли нет, она в другой комнате…
— Это что за новости! — голос Клавдии Ивановны посуровел: — Ну-ка, открывай быстро! Я что, зря на четвертый этаж поднималась, ноги била?! Открывай, кому сказала, а то я сейчас за комендантом пошлю, все завтра вылетите из общежития за нарушение режима проживания…
— Ну, Клавдия Ивановна, ну пожалуйста, мы спим…
— Открывай, кому сказала!
Очевидно, что угроза была нешуточной, замок щелкнул, и дверь начала открываться. По вытянувшемуся в удивлении лицу пенсионерки я понял, что за дверью не Юля и не Вика. Толкнув дверь, я шагнул в комнату, приподняв щуплую фигуру, оказавшуюся у меня на дороге, и поставив ее в сторону. За моей спиной щелкнул выключатель, и замершая на пороге вахтерша обвела бдительным взглядом комнату.
Галя Липатова, которую, как оказалось, я внес к стоящему в середине комнаты столу, одновременно одной рукой прикрывала свою небольшую грудь, хорошо различимую под полупрозрачной тканью «ночнушки», а второй шарила по стулу, очевидно в поисках упавшего под стул халатика.
— Галина, а что ты тут делаешь? — приступила к допросу пенсионерка: — Где Вика и Юля? И соседка где твоя, как ее… Катя?
Галина закатила глаза, видимо, девушка не рассчитывала на ночное вторжение и не подготовилась.
— Они… они, они гадать ко мне в комнату пошли, а мне это неинтересно, я в гадание не верю. Поэтому я сюда спать пошла.
Наверное, гадание относилось, в глазах старушки, к уважительным причинам ночевать в другой комнате, поэтому Клавдия Ивановна буквально на глазах наступательный пыл теряла.
Я же ходил вокруг стола и сумевшей все-таки натянуть кургузый халатик на себя Галины, старательно принюхиваясь.
— Вы бы не ходили тут, — сказала Галя, с силой запахнув глубокий вырез халата. — Я вчера полы вымыла, а вы топчете. И вообще, шляетесь ночью по женскому общежитию…
Отсутствие моей видимой реакции на ее слова Галю разозлило.
— И ордер у вас есть? — вызверилась девушка, посчитав лучшим выходом в данной ситуации агрессию: — Чтобы ко мне домой врываться и грязь тут разносить, как минимум ордер нужен!
— Галя, Галя, лучше бы ты халат свой не трогала!
Прикрыв грудь до самого подбородка, девушка задрала коротенький подол по самое… по самое то, что нужно. Поймав мой восхищенный взгляд, обращенный на стройные бедра, Липатова ойкнула и спряталась за стол, на мгновение выпав из дискуссии о незаконности вторжения.
— Во-первых, Галя, эта комната не жилище, а специальный жилой фонд, куда я войти могу без всяких санкций и в любое время. Во-вторых, ты в этой комнате находишься незаконно, за тобой закреплено другое помещение, а это нарушение с твоей стороны. В-третьих, у нас проверка соблюдения паспортного режима проживающих, совместная с администрацией, — я кивнул на Клавдию Ивановну. — Короче, паспорт давай…
Галя, не сводя с меня злобного взгляда и продолжая прикрывать грудь, открыла лежащую на стуле сумочку и, не глядя, стала шарить рукой в поисках паспорта. Два раза промахнувшись, она все-таки зацепила лежащую в боковом кармашке бордовую книжечку и, быстро закрыв сумку, бросила паспорт на стол. Правда, то, что мне нужно, я успел заметить. Пролистав документ юной гражданки СССР, я сунул его во внутренний карман кителя и вновь требовательно протянул руку:
— Второй тоже давай сюда.
— Какой второй? — Галя судорожно прижала черную сумочку к груди: — Что второй?
— Второй паспорт, лежащий у тебя в сумке. Ты не можешь иметь два паспорта и не вправе хранить у себя чужие документы. Если ты думаешь, что я утрусь и уйду, то ошибаешься. Если надо, привяжу тебя к стулу, подниму половину общаги и при понятых изыму второй паспорт из твоей сумки под протокол. Я сомневаюсь, что это документ твоего ближайшего родственника. Как ты думаешь, после такого скандала через сколько часов тебя исключат из техникума?
Подумав, девушка бросила сумку на стол, постаравшись вложить в это движение все свое презрение к распоясавшемуся опричнику. На ее месте я бы выкинул сумку со всем содержимым, в том числе компроматом, в окно. Но Галя женщина. Выбрасывать новую сумку, да еще, наверное, единственную — нет, что вы, очень жалко. Почему-то не задымившись под ее испепеляющим взглядом, я щелкнул замочком сумочки и двумя пальцами вытянул краснокожий документ. Ну, кто бы сомневался? С фотографии на меня глядел испуганными глазами Сапог. Второй паспорт поменялся местами в моем кармане с первым, я протянул Липатовой ее документ.
Галя не стала брать из моей руки ничего, а, презрительно фыркнув, уселась на расстеленную кровать. Положив ее паспорт на стол, я продолжил свое неспешное кружение по комнате, незаметно втягивая воздух. Вот, все-таки хорошо, что я не курю, а среди многочисленных ароматов девичьего будуара мой нос четко идентифицировал нотки сигарет пятого класса «Прима» или «Астра», кто их там разберет, эту адскую вонючку.
Табачищем тянуло от кровати, с которой обливала меня потоком презрения Галя, но подходить и обнюхивать девушку было нельзя.
— Галя, паспорт убери, чтобы ты не говорила, что после того, как я его подержал, документ пропал. Иначе я его возьму с собой, придется потом в милиции забирать.
Галя, что-то ворча под нос, прошла мимо меня, убрала паспорт в сумку, но обратно на кровать я ее уже не пустил, подтолкнув в противоположную сторону:
— Там молча посиди…
Галя была относительно порядочной девушкой, и не курила. Просто ей очень нравились плохие мальчики. К сожалению, это массовое явление среди прекрасного пола. Но я отвлекся на лирику, а надо искать Сапога.
Если от девушки не пахнет табаком, то либо «Прима» в количестве нескольких пачек сушится под матрасом, либо под кроватью кто-то есть, кто недавно курил эту гадость.
Я достал из кармана черный пистолет (к сожалению, только стартовый, но надеюсь, что присутствующие дамы разницы не уловят) и, направив имитацию ствола на кровать, скомандовал:
— Ты, под кроватью, руки наружу высунул, не то стреляю!
Галя испуганно взвизгнула:
— Коля, у него пистолет!
Клавдия Ивановна просто ахнула от двери.
Из-под кровати раздался испуганный, но очень знакомый голос:
— Не стреляй, не стреляй…
— Руки наружу, я сказал!
Из-под свесившейся до пола простыни показались две тощие кисти.
— Вместе руки сведи и сильней высуни, ну…
Руки сомкнулись, и сверху их обхватила петля тонкого брезентового ремня, запасного, который я вынужден был на свои кровные купить в Военторге, так как средств фиксации советских граждан нам не выдавали, а каждый раз вытаскивать из петель брюк свой ремень совсем не комильфо. С силой затянув петлю, я потянул свой улов наружу:
— Вылезай, только медленно!
Из-под кровати, опираясь на колени и локти, полез покрытый пылью Сапог. Поставив парня перед собой, я не смог удержаться, чтобы «неспортивно» не унизить его.
— Какой-то он у тебя, Галя, чмошный, не находишь? — Я взглянул на потрясенную девушку и плотоядно облизнул губы: — Я его сейчас в тюрьму оформлю, а потом к тебе зайду, насчет паспорта поговорим, не успеешь даже заскучать.
Этого Сапог не выдержал. Завопив: «Сука!», он сунул связанные руки под подушку и обернулся ко мне с какой-то немаленькой железякой в руках. Но воткнуть свой дрын в мое пузико Сапог не успел, я ждал чего-то подобного и дернул «поводок» ремня в сторону. Сапог сбился с траектории, и его оружие скользнуло мимо меня, а железная пряжка и жесткий брезент, впившиеся в кожу запястий, заставили его болезненно взвыть и забыть о нападении. Я шагнул к нему сбоку вплотную, и, не придумав ничего другого, захлестнул концом ремня шею парня и потянул. Сапог, чуть не ткнувшись лицом в опасно блестящее острие, испуганно замер. Я развернул его, закрывшись от бросившейся на помощь любовнику девушки, и гаркнул:
— Сядь на место, сучка…
Все замерли. Вахтерша у дверей бессмысленно хлопала глазами, как большой филин. Галя замерла на полушаге, боясь навредить любимому. Гражданин Сапожников, задыхаясь от затянутого на шее ремня, не отрывал взгляда от замершего в паре сантиметров от его глаз лезвия.
Я взялся за самый кончик оружия двумя пальцами и скомандовал:
— Отпусти.
Тяжелая штука. Чуть не уронив массивную железку на босые ступни Сапога, я положил ее на стол. Варварски обточенный со всех сторон, плоский напильник, которому «ломастер» не смог придать остроту по лезвиям, тем не менее представлял собой опасное колющее оружие за счет большой массы и хорошо сформированных упоров крестовины перед надежно закрепленной деревянной рукояткой.
— Сам точил?
— Нашел, — буркнул Сапог.
— Да мне по фигу, все равно тебе конец пришел.
Находясь во враждебном окружении, думать об официальном изъятии этого «гладиуса» не приходилось, поэтому я, держа одной рукой Сапога на поводке, второй закатал оружие в газетку и сунул получившийся сверток во внутренний карман легкой куртки будущего сидельца.
— Галя, я тебе зла не желаю, девка ты очень красивая. Потом, когда познакомимся с тобой поближе, поймешь, что я лучше, чем это недоразумение, — я дернул свою «собачку» за поводок: — По своим нарушениям ты с Клавдией Ивановной решай, она женщина добрая, наверное, тебя простит, а мы пошли. А, да, кстати, Галя, обуй друга Колю.
— Не буду я ничего делать! — девушка почему-то продолжала на меня злиться.
— Повторюсь, мне по фигу. Если не обуешь своего бывшего, значит, он пойдет до отдела босиком, сейчас тепло, не помрет. Хотя я тебя не понимаю. Как только менты Колю повязали, он тебе сразу стал не нужен? Какая-то ты, Галя, непостоянная, а, наверное, говорила, что любишь его?
Галя, обозвав меня гадом, бросилась натягивать на ноги Сапога дырявые носки и стоптанные туфли.
— Ну что, все? Тогда мы пошли.
На первом этаже Клавдия Ивановна протянула мне телефон с таким видом, что я понял — больше совместных операций с этой достойной женщиной у меня не будет. Так как Сапог почему-то отказался пройтись со мной по ночным улицам, пришлось почти час ждать машину, мучаясь от тягостного молчания присутствующих и одним глазом следя, чтобы Сапожников не ослабил петлю ремня на руках.
Через час, войдя в отдел милиции, задержанный осмелел и вполголоса зашептал:
— Ну и че ты добился? Меня утром отпустят, а я пацанов попрошу, чтобы мне морду разбили — и в прокуратуру, расскажу, как ты меня бил. И Галька подтвердит, и еще девчонок найдем. И пи**ец тебе, сука ментовская.
— Привет, понятые есть? — я, не отпуская натяжения ремня, поздоровался с помощником.
— Откуда? Видишь, дежурка пустая.
— За этим посмотри, чтобы не развязался. — Я рывком посадил Сапога на лавку, возле бодрствующего помощника дежурного по РОВД и в расстроенных чувствах вышел в коридор. Бежать на улицу, отлавливать спешащих на вокзал граждан, было не вариант. В темном тупике в конце коридора темнели какие-то тени.
— Товарищи, подойдите сюда, пожалуйста.
Силуэты вздрогнули и приблизились. Мужчина и женщина, на вид лет сорок, с усталыми и потухшими лицами.
— Вы кого-то ждете?
— Нам нужен оперуполномоченный, а он на выезде.
— Что у вас случилось?
— У нас паспорта украли и записку с кодом от камеры хранения. А вскрывать ячейку без паспорта отказываются. У нас поезд через три часа, если не дождемся оперуполномоченного, то придется без вещей уезжать или билеты пропадут.
— Понятно. Давайте так, я полчаса вашего времени отниму, а потом помогу вам все ваши вопросы решить. Договорились?
Мужчина и женщина переглянулись и обреченно кивнули. Сапог что-то попытался сказать, но я дернул «поводок», и он заткнулся.
— Тогда посидите, а я сейчас подойду.
С боем вырвав у помощника дежурного все необходимое, просмотрев у понятых имеющиеся у них единственные документы — профсоюзный билет и водительские права, условно установив их личности, я приступил к процессу изъятия. Когда я вытянул из-за пазухи задержанного сверток с клинком, гражданин Сапожников предсказуемо завизжал, что это ему подбросил мент-козел.
Глядя в сочувственные лица понятых, я понимающе кивнул:
— Все правильно, человек в розыске, за то, что всемером людей избивали и грабили, но ножик ему только менты могли подсунуть, сам он ни-ни, он хороший мальчик. И если бы вы сегодня ночью на площади у вокзала встретили его друзей, то они бы вам только доброго здоровья пожелали. Но все-таки мы этот меч-кладенец в пакет упаковываем, опечатываем печатью, а тут на склейке вы ставите свои подписи. И тут же направление экспертам пишем, о снятии отпечатков пальцев с ножа и сравнении этих отпечатков с дактокартой[5] задержанного. Если я ему эту саблю в карман подсунул, его же «пальцев» там быть не должно, правда? А еще я при вас его сфотографирую на служебный фотоаппарат «Смена», а то этот молодой человек заявил, что я его избил по дороге в РОВД, во всяком случае, обещал, что завтра перед визитом в прокуратуру у него лицо будет разбито.
Сфотографировав задержанного со всех ракурсов у мерной линейки и запихнув приунывшего Сапога в камеру, я «заштамповал» материал, что у гражданина Сапожникова обнаружен предмет, соответствующий признакам холодного оружия, в книге учета происшествий, и вернулся к понятым:
— Ну что, давайте решать вашу проблему.
За полчаса я выписал им справки, что имярек обращались в отдел милиции по поводу утраты паспортов, и поставил на эти бумажки ничего не значащую печать РОВД «для пакетов». Затем, подхватив их под руки, поспешил на вокзал, где, представившись дежурному по камерам хранения, показал ему слепленные мною, но вполне серьезно выглядящие справки, и проконтролировал процесс вскрытия ячейки.
Глядя вслед убегающей к поезду паре, счастливо сжимающей свои чемоданы, я думал, что этот длинный день прошел не зря. Помог трем хорошим людям — начальнику розыска и жителям далекого Иркутска, загадочного города, где прошло детство моего отца, и куда я еще обязательно съезжу. Не знаю, как там у Сапога со следователем Кожиным сложится, но от части второй статьи двести восемнадцатой Уголовного кодекса, за хранение и ношение холодного оружия, он теперь точно не отвертится.