Никита попытался отползти в сторону и прикинуться мертвым, но не преуспел в этом. Почему-то теперь Солунай его пугала. Может, дело было в его спутнике, может, в ней самой, но ему уже не хотелось радостно приветствовать спасшую его летом девушку, как он когда-то представлял себе.

К счастью, девушка в неизменных очках даже не посмотрела на него. Она крепко обвязала шею лежащей рядом твари веревкой и крикнула наверх:

– Тащите, Александр Николаевич!

И от того, как это имя не подходило к ситуации, Никита чуть не рассмеялся от облегчения. Ну конечно, Егор ведь говорил про приют. Солунай просто одна из воспитанниц, а это воспитатель или кто там еще может быть в приюте. Директор? Разум Никиты буксовал, с трудом соединяя его скудные познания о детских домах с тем, что видели его глаза. А глаза теперь наконец-то хорошо разглядели ту тварь, что чуть не прикончила его – Александр Николаевич установил на краю оврага большой фонарь и направил его луч вниз, не иначе как для того, чтобы Солунай лучше справилась с веревками.

У твари были перья вперемешку с чешуей, жесткие костяные наросты на чешуйчатых сильных лапах и хвост, похожий на хвост гигантской ящерицы. Голова же, за исключением зубов в клюве, и впрямь напоминала куриную, не зря Никита припомнил про куролиска, только вместо гребешка был костяной гребень из таких же наростов, как и на ногах.

Тем временем Солунай, убедившись, что её спутник втаскивает тварь наверх, двинулась в сторону второй, застрявшей между торчащих из края оврага корней. Она не без труда освободила тушу, которая теперь рухнула на дно оврага, едва снова не придавив Никиту и спустилась следом. Тем временем Александр Николаевич спустил освободившуюся веревку. И всё повторилось в полном молчании.

Никита больше всего боялся, что сюрреалистическая картина, которая привиделась его мозгу, где с таким же непроницаемым лицом девушка привязывает в следующий раз веревку к его шее, окажется действительностью.

Но Солунай, отправив вторую тварь наверх, только тяжело вздохнула, когда повернулась к нему. Сейчас Никита мог вблизи лучше разглядеть её, несмотря на очки. Черные кудри определенно нельзя было спрятать под шапку, разве что под капюшон, но не видно было, чтобы ей было холодно. Глаз под очками почти не было видно, но они точно не были маленькими поросячьими, Никита был уверен. А вот высокие скулы и красиво очерченный рот привлекли его внимание. Чуть портила впечатление немного выдающаяся нижняя челюсть, похоже, за счет пары неровных зубов. Но и в этом Никита видел особое очарование – среди его окружения не осталось девушек, которые в свое время не относили брекеты. Были, конечно, те, что утверждали, что зубы у них такие от рождения, но Никита в это не верил.

– Ну, как тебя там, – недовольно произнесла Солунай. – Без понятия, откуда ты меня знаешь, но давай быстро вылезешь отсюда и пойдешь к своим. Оставаться не безопасно.

– Меня зовут Никита, – он ничуть не обиделся на холодный тон. – Ты… со своим другом спасла меня летом. Он вытащил меня из реки.

– О, – девушка поджала губы, из-за чего пара выпирающих зубов блеснули при свете лампы. – Я вспомнила. Турист. Мы с Банушем забрели далековато от дома в тот день. Удачно для тебя. Не стоило тебе возвращаться к нам, турист. Удача обманчивая штука.

– Но мне снова повезло, разве нет? – улыбнулся он.

– Не уверена, – девушка на улыбку не ответила. – Ты так и будешь на снегу сидеть? Не боишься отморозить всё?

Никита попытался подняться, но неудачно наступил на ногу и, охнув, снова свалился в снег.

– Прекрасно, – пробормотала Солунай себе под нос и крикнула наверх:

– Александр Николаевич, у него с ногой что-то!

– Ну и кинь его к бесам, – отозвался тот. – Егорка утром вытащит, не станет он живого туриста в овраге нам оставлять.

Никита вздрогнул, и это определенно не укрылось от Солунай.

– Александр Николаевич! – крикнула она. – А если он уже будет не совсем живой? Нехорошо же будет, вы сами говорили!

Александр Николаевич снова выругался. Солунай терпеливо ждала.

– Ладно, что там у него с ногой? – наконец крикнул тот сверху. Никита не успел даже испугаться, как девушка молниеносно схватила его ниже колена и быстро пробежала сильными пальцами по всей ноге.

– Вывих, похоже! – крикнула она. – Точно не перелом.

– Ладно, иди, – Александр Николаевич шумно вздохнул. – Но неделю ты на разделке кур!

– Как скажете! – весело откликнулась она и вполголоса добавила. – Как будто обычно как-то иначе.

Когда же она снова повернулась к Никите, на лице у нее не осталось и тени улыбки.

– Обвязать сам себя веревкой сможешь?

Никита вспомнил про шею и судорожно кивнул. Впрочем, в перчатках у него ничего не получалось, а без них сразу стыли руки и снова ничего не получалось. Он злился на себя, на свою ногу и вздохнул с облегчением, когда Солунай, ни слова не говоря, забрала у него веревку и быстро обвязала ниже подмышек.

После этого она снова быстро взобралась по склону оврага, но теперь по другой стороне.

Александр Николаевич молча направил ей луч фонаря, чтобы она без проблем перетянула веревку через дерево, а после этого выключил фонарь и просто ушел. Скорее всего, с добычей, но просто ушел!

– Солунай, – крикнул он уже в темноте. – Остерегайся их.

– Конечно, – ответила Солунай и начала тянуть веревку.

Никита пытался руками и невредимой ногой помогать ей, но получалось только хуже, Солунай злилась и шипела на него, так что пришлось повиснуть беспомощным кулем точь-в-точь как дохлый куролиск и позволить хрупкой девушке втаскивать себя наверх.

Пока он висел и медленно поднимался наверх, Никита молча возмущался Александру Николаевичу. Мало того, что ушел и бросил воспитанницу в лесу без оружия, где бродят эти ужасные твари, так еще лицемерно сказал остерегаться. И кого, вот этих зубастых страшилищ? Нет, Никиты и его товарищей. Как будто они похожи на тех, кого девушкам стоит остерегаться. Он, конечно, не мог уверенно утверждать насчет Егора, но они с Пашей ни разу не принудили ни к чему ни одну девушку. Ни разу! Они же не дикари.

Конечно, Солунай ему нравилась, даже восхищала, хоть и пугала в то же время. Но не настолько, чтобы лезть с поцелуями. Да и обстановка зимнего леса тоже не способствовала романтике.

– Руку давай, задумался видите ли! – резкий окрик вырвал Никиту из его мыслей.

Он поспешно подал руку Солунай и через минуту уже стоял на твердой земле, плотно истоптанной такими же следами, какие он видел в лагере.

– Мои друзья… – голос его дрогнул.

– Если в палатке были, то целы, – успокоила его Солунай. – Куры опасные, конечно, но тупые как пробки.

– Куры? – переспросил Никита и нервно хохотнул. – Почему ты зовешь их курами?

– Потому что они и есть куры, – Солунай пожала плечами. – Обопрись на меня, доведу до вашей стоянки.

– Подожди, – Никита послушно оперся, стараясь не давить всей массой на девушку и похромал в сторону, откуда шли его следы. – Ты ведь не думаешь всерьез, что это куры. Домашние птицы, которых люди едят?

– Кур едят, разумеется, иначе зачем директор сейчас двух завалил, – ответила Солунай. – Повезло, кстати. Он обычно часами их выслеживает, но тут я увидела ваш дым и сразу поняла, что любопытные куры точно попытаются перекусить туристами. Я молодец, нам теперь на неделю еды хватит.

Никита вспомнил чешуйчатый хвост и с трудом сдержал рвотный позыв. Нет, он был в Азии, где ели вообще всё, что двигалось, но эта тварь даже выглядела несъедобной.

– Но как? – вырвалось у него.

– Ну и темные вы там за границами, – покачала головой Солунай. – Куриный бульон очень полезен, неужто не в курсе?

Никита не знал, плакать ему или смеяться.

– Я не из-за границы, – счел нужным уточнить он. – Я из Москвы.

– Хорошо, – ответила Солунай таким тоном, что Никита с восторгом и ужасом понял, что она понятия не имеет, что такое Москва.

– Ты знаешь, где Москва? – спросил он на всякий случай.

– За границей, – немедленно последовал ответ.

Да что за приют такой, где дети понятия не имеют о курицах и столице страны? Никита подумал было, что девчонка издевается, но решил попытаться еще раз.

– Курицы маленькие, вот такие, – он попытался показать руками и едва не упал в сугроб. Они оба остановились, Солунай тоже тяжело дышала. Устала.

– Это типа тетерева что ли? – с подозрением уточнила она, когда Никита описал как выглядит курица.

– Ну да, – обрадовался он. – Только еще меньше.

– Ну и какой в них толк? – Солунай покачала головой и снова подставила плечо. – Глупости это всё. Нам на приют нужно много еды. Когда куры в лютые холода уходят в болота гонять болотников, нам приходится стрелять глухарей и тетеревов, но этого мяса так мало!

– А разве вашему приюту не положены субсидии от государства? – спросил Никита и осекся. Девушка не знает, что такое курица, а он начал.

– Сделаем вид, что я не слышала этой абракадабры, – подтвердила его опасения Солунай. – У нас всё хорошо, когда не лезут разные умники со своими курицами.

Она снова остановилась и повернула Никиту лицом к себе. Сквозь очки почти что можно было разглядеть глаза или хотя бы дофантазировать их. Момент был до того хорош, что Никита потянулся к ней губами, но Солунай остановила его холодным:

– Не вздумай снова возвращаться сюда. Удача может и отвернуться. Просто пойми, нам не нужны тут такие как ты.

Растерянный Никита не нашелся лучше, чем ляпнуть:

– Можно тогда я тебя поцелую?

– Чего? – Солунай выглядела до того ошарашенной, что Никита подумал было, что она и про поцелуи ничего не знает.

– Поцеловать – это прикоснуться губами к…

– Я знаю, что такое поцелуй, – сердито прервала его Солунай. – И нет, меня нельзя целовать.

Она несильно оттолкнула его и шагнула назад.

– Но почему? – Никита понял, что его просто бросили посреди леса и попытался двинуться за ней, но ногу снова пронзило болью и он остановился. – Почему!

– Я ядовита, – хохотнула темнота, в которой растворилась Солунай.

А вот с другой стороны раздался хруст веток. Никита не успел снова испугаться, как к нему из-за кустов вылетел Пашка.

– Живой! – Пашка тормошил его так, словно не верил в то, что уже увидит. – Не сожрал никто! Кит! Как я тебе рад, ты не представляешь!

Теперь, когда кусты были примяты, Никита видел огонь костра совсем рядом, они не дошли до поляны шагов тридцать, не больше.

– Помоги дойти, я ногу подвернул, – попросил он Пашку. В сторону, куда убежала Солунай, он больше не смотрел.

На поляне Егор суетился рядом с высоченным костром.

– Сам пришел, ну и хорошо, – обрадовался он. – Я уже собирался за тобой идти.

Никита видел, как Егор отводит глаза и понимал, что он лжет. Никуда он не собирался, и если бы не Солунай, он так и замерз бы на дне оврага.

– Рассказывай, – продолжил тормошить его Пашка. – Как ты вернулся с ногой-то? Да и вообще, куда ты так далеко ушел, рядом не мог облегчиться что ли?

Он засмеялся, и Никита засмеялся тоже. Потому что выжил, вернулся, несмотря на тварей. Он смеялся и смеялся, пока Егор не сунул ему снежок в рот.

– Чай наливай срочно, сбор успокоительный я заварил, как знал, – отрывисто приказал он Пашке. – Не видишь, истерика у него. Чудовищ он видел, верно говорю, парень?

Никита выплюнул снег и кивнул. Его зазнобило.

Пашка открыл рот и немедленно усадил его поближе к костру, налил отвар и приготовился слушать.

Никита был уверен, что никогда не сумеет связно рассказать о том, что с ним случилось, но вот он сидит у костра и слова льются и льются, словно не могут остановиться.

– Обалдеть, она снова тебя спасла! – Пашка хлопнул друга по плечу. – Это точно любовь. За это надо выпить!

– Вернемся, выпьете, в лесу не стоит, – хмуро произнес Егор. Его история вовсе не удивила. Никита, впрочем, больше был удивлен тому, что Пашка поверил каждому его слову. Он сам бы в жизни в такое не поверил.

– Жаль, топорика у тебя не было, отрубил бы ей голову, в лесу можно, – снова заговорил Егор, когда небо уже зарозовело.

– Кому, этой курице? – зачем-то уточнил Никита. Пашка хихикнул.

– Да нет же, – с досадой ответил Егор. – Солунай. Ни разу её в лесу одну не встречал. То с беловолосым своим, то с директором. А в поселок если придет даже, то и вовсе поди тронь её.

Никита моргнул раз, два. Он не мог понять, шутит Егор или говорит серьезно. Неужели они всё-таки связались с психом? Рядом также напряженно молчал Пашка.

– Да пошутил я, конечно, – неловко хохотнул Егор. – А вы и поверили, дурни. Никто твою кралю не собирается резать, нужна больно, слепуха.

– Она не слепуха, – заступился за девушку Никита. – Сквозь очки плохо видно, но я стоял очень близко, у неё точно красивые глаза. И длинные ресницы.

– Близко стоял? – повторил Пашка с усмешкой. – Целовались?

– Ну почти, – Никита смутился. Про это он не рассказывал.

А Пашка засвистел, засмеялся, захлопал себя по коленям.

– Ну всё, дурачье, давайте палатку собирать и возвращаться, – беззлобно прервал его кривляния Егор. – И без того долго до машины с поврежденной лодыжкой добираться будем долго. Раньше выйдем, раньше вернемся.

Никита кивнул, радуясь окончаниям расспросов. Ему ни с кем не хотелось обсуждать Солунай и свои заново вспыхнувшие чувства к ней.

А Егор деловито сложил палатку как-то иначе, привязал к лыжам Никиты и на таких импровизированных носилках они с Пашей волокли его к Красным воротам, где стояла машина. Никите было стыдно, но куда сильнее он был рад, что ему не приходится ковылять самому. Завтра празднование Нового года, он выжил в лесу и теперь будет отмечать его в тепле гостиницы. Это ли не счастье?

Жаль, что он забыл рассказать Солунай, где они остановились. Как знать, может, её бы отпустили попраздновать. Пусть бы даже с Банушем.

Но об этом поздно было мечтать. Хватит и того, что он теперь знал её имя, а она – его. Начинать нужно с малого.