Десять месяцев спустя, приехав повидаться с дедом-сказителем, я на всякий случай заглянул в райисполком к моему приятелю — делопроизводителю, и тот сообщил, что старик укатил в Великие Луки. Мне удалось связаться с дочерью; так я узнал, что на самом деле дед никуда не уезжал, а умер в своей избе довольно скоро после того, как мы виделись. Дочь увезла его хоронить в свой город, а кто сейчас живёт в его доме, неизвестно. Слышимость была плохая, разговор прервался.

Я не уверен, что, застань я его в живых, я услыхал бы во второй раз то же самое. Хорошо известно, что записанный однажды рассказ в дальнейшем не повторяется, сказитель переставляет эпизоды, прибавляет новые, опускает старые. Мне уже приходилось упоминать о народном православии, которое никакая власть не могла истребить. Но и с официальной церковью оно находилось в довольно странных отношениях. В дни, когда я гостил у старика, передо мной разворачивался эпос, возможно, существующий в других изводах, в памяти и воображении других рапсодов, если они ещё живы. Вернувшись домой, я уселся за работу, заново сверил отпечатанный материал с магнитофонной записью — в двух-трёх местах лента оказалась испорченной, — набросал тезисы для доклада. Но что-то происходило со мной: я чувствовал, что теряю охоту заниматься анализом текста.

Не то чтобы я утратил к нему интерес. Но как материал для научной обработки он перестал меня интересовать.

Не стану вдаваться в подробности моих тогдашних планов. О том, чтобы публиковать свою запись, конечно, не могло быть и речи. Я собирался выступить на конференции о латентных феноменах культуры. Представлялось весьма перспективным интерпретировать мой материал как часть специфического пространства фольклорных текстов, выполняющих параллельные идеологические функции помимо официальных — газетных, школьных и др.

Стоило мне, однако, вспомнить моё путешествие в озёрный и болотистый край, глухую деревню, рассвет на берегу сонной речки, искры света на воде, росу, которой осыпала меня ива, услышать кашель кривого старца и его сиплый голос, — стоило лишь всё это вспомнить, как мои академические проекты стали опадать, словно высыхающая листва. Чуть ли вся моя наука рассыпалась в прах. Или, по крайней мере, требовала коренного пересмотра. Представляю себе, что сказал бы, узнав об этом, незабвенный Косьма Кириллович.

Причуды пространства — здесь, на дне воронки — соединились с зигзагом времени. Я не философ и, вероятно, выражаюсь неуклюже. Я действительно заболел. Можете считать и так. Я заболел недоверием. Недоверием к чему? К действительности, иначе не скажешь. Но ведь то новое и неожиданное, что завладело мною, на самом деле старо, как вся наша цивилизация. Да и не только наша: таково было мироощущение древнейших народов, такова мудрость индийцев.

Доскажу, чем всё это кончилось.

Мой отъезд из деревни, точнее, обратный поход с рюкзаком и магнитофоном, в надежде встретить по пути какой-нибудь транспорт, я наметил на завтра. Хотелось узнать, что стало с учителем, — если дед ещё был в состоянии прибавить что-нибудь к своим рассказам.

Может быть, следовало сказать: к своим россказням?

Дед говорил, что ему в то время было не больше двадцати. Теперь ему под восемьдесят. Следовательно, дело происходило до революции, самое позднее — в первые годы советской власти. У старика же, судя по мелким подробностям, получалось, что учитель явился и странствовал с маленькой общиной учеников совсем недавно.

Нельзя, конечно, сбрасывать со счётов простое предположение, что это была секта, каких немало появлялось в этих краях. Секта со своим предводителем, который объявил себя новым Христом, со своей мифологией, повторяющей в искажённом виде каноническое предание. Но как бы то ни было, вопрос, когда же это всё-таки было, остаётся без ответа.

Взглянём на дело с другой точки зрения: явление Мессии? Второе пришествие, которого ожидают верующие — и окончившееся неудачей? Незачем говорить о том, что подобная версия могла иметь для меня смысл и значение лишь как часть всё того же эпоса.

Но и в этой — назовём её так — гипотезе брезжило нечто выходившее за пределы всевозможных теорий. Вспомним поэму, которую рассказывает Иван Карамазов. В XVI столетии, через пятнадцать веков после Голгофы, Иисус Христос вновь появляется посреди народа, но церковь видит в нём своего врага, и Великий инквизитор решает сжечь его как еретика — казнить вторично. «Ибо если был, кто всех более заслужил наш костер, то это ты».

История, рассказанная одноглазым старцем, могла бы выглядеть легендой наподобие легенды о Великом инквизиторе, если бы она не напоминала нечто другое — нашу российскую действительность.