Время учителя, баснословное время, о котором я только что упомянул, имело собственные будни; мало-помалу прояснился образ жизни странствующей «артели»: кормились чем придётся, ночевали в заброшенных сараях, в избах, в сельских клубах, на сеновалах. Маша не отходила от учителя ни на шаг; в первую же ночь объявила, что ляжет подле него. И в баню, и везде с ним.
«Где ж это вы мылись?»
«Где придётся. По субботам; он особо следил, чтобы разные насекомые не заводились. Люблю баньку! — сказал старик. — Старые кости погреть. Только нынче уж не попаришься».
Я опять спросил: известно ли ему, что в Евангелии есть рассказ о воскресении Лазаря? Старик махнул рукой. Наступила пауза.
«Хорошо тут у вас, — заметил я. — А как ты зимой управляешься?»
«Да так и управляюсь. Мы привычные. А то ещё был такой случай… Вышли к озеру. Большое, берегов не видно».
«Селигер?» — спросил я.
«А шут его знает, не помню. Да какой там Селигер, — подальше будет, теперь уж не найти. Там такие места, никто и не доберётся».
«Где — там?»
«Там, далече…»
С хитрым видом, ухмыльнувшись:
«Если б и знал, всё равно бы не сказал!»
«Это почему же?»
«А потому — тайна! Вот, значит; пришли. А солнце уж садится. Велел нам искать переправу, сам остался, хочу, говорит, один побыть, переночую у лесника, а завтра встретимся на том берегу. Ну, искать не пришлось, выпросили у лесника баркас, сели и поехали. Четверо на вёслах, один на руле, другие так сидят, плывём этак не спеша. И ведь надо же, не расспросили как следует, думали, чего там, берег недалёко, засветло поспеем. Видим, солнце садится в тучах, ветерок поднялся, волны всё выше. И берег пропал. Совсем темно стало. Лодку нашу так и бросает, вверх-вниз, этак и перевернуться недолго. Братцы! что делать? Вдруг один говорит: а это кто там? Смотрю, фигура вдали. И вроде бы приближается. Привидение какое, или что? А это он там, хочешь верь, хочешь нет, стоит, и вода через босые ноги переплёскивается. Лица не разобрать, а только видно, что улыбается. Не пужайтесь, говорит, я с вами. Н-да, вот так».
Помолчали; старец развёл руками.
«Ну, сам понимаешь, как это может быть? Чтобы человек стоял на воде. Вот ты, положим: ты можешь стоять? И я не могу. Это надо помешаться в уме, чтоб такое увидеть. Спятить, по-простому говоря. А на самом-то деле… на самом деле, провалиться мне на этом месте!»
«Что на самом деле?»
«А вот ты угадай! — Он хихикнул, с хитрой сумасшедшинкой потряс корявым пальцем перед моим лицом. — То-то и оно, что человек-то был не простой! Сказал, и буря затихла. И все доплыли, вот так».
Вновь умолк, наслаждаясь эффектом.
«А Маша, где она была?»
«Чего?»
«Ты говорил — всегда была с ним».
«Какая Маша; не было никакой Маши».
«Она тоже с вами сидела?»
«Где?»
«В лодке!» — сказал я, теряя терпение.
Колючий взгляд. «Ты чего плетёшь-то. Какая такая Маша?»
«Девчонка — ты же сам рассказывал».
«Чего я рассказывал, ничего я не рассказывал».
Безумен — или притворяется. Я забарабанил пальцами по столу. Тема эта, однако, меня живо интересовала; кто знает, думал я, может, удастся разыскать ещё одну свидетельницу.
«Слушай, отец, — проговорил я и взял его за бороду, — если ты будешь крутить, я с тобой по-другому заговорю…»
Выпучив от страха свой единственный глаз, он залепетал:
«Провалиться мне… вот-те крест…»
«То-то же, — сказал я. — Смотри у меня. Сколько ему было лет?»
«Сколько лет было? Годков тридцать. А может, пятьдесят».
«Как он выглядел?»
«Красивый был, с кудрями».
«Выходит, она жила с ним как с мужем, я правильно понял?»
«Ну, жила, ну и что?»
«И он был не против?»
«А чего — не мужик он, что ли».
«Ты сказал, она была несовершеннолетняя».
«Ну и что».
«Ничего. А с другими?»
«Чего с другими?»
«С другими тоже спала?»
«Ну, бывало. А чего тут такого? Коммуной жили. Твоё, моё — не было этого. Всё делили».
Я сказал:
«Хочу тебя спросить: а Маша эта. Она часом не забеременела?»
«А чего это, — проворчал старик, — тебя так интересует. Тебе-то какое дело?»
Помолчав, посопев волосатыми ноздрями:
«Не было промеж нас никакого стыда. В баню ходили, и она ходила. Спину тёрла. А насчёт этого, я тебе так скажу. Она хоть и жила с нами как баба, а всё оставалась невинной. Целкой, по-простому говоря. Хочешь верь, хочешь не верь».
Очевидно, хождение по водам имело место до воскресения Лазаря. Другого объяснения я не могу предложить, если вообще необходимо объяснение. Если не считать, что всё совершалось в особом времени, где хронологии в обычном смысле не существует.
«Вот что, — сказал я. — Где у тебя припасы? Щи будем варить».