— Ах ты! — вскрикивает он, сразу же инстинктивно закрывая обожженную ударом щеку ладонью, а другой рукой замахивается на меня, и в моем сознании это становится финалом, окончательным водоразделом.

Потому что раньше он никогда не поднимал на меня руку.

Ни разу за двадцать пять лет брака.

А теперь...

— Ну, что, ударишь меня?! — фыркаю я, не отступая ни на шаг.

Пусть бьет — раз уж нет совести и чести.

Синяк пройдет, а вот развестись станет только проще.

Как и убить в себе любовь к этому мужчине.

Боже, как же я была слепа и глупа!

Сколько лет я жила с этим человеком, воспитывала с ним детей, вела совместный быт, строила планы, говорила, смеялась, занималась любовью...

Но только теперь вижу его настоящее лицо: искаженное от злобы и ненависти.

Руку он, впрочем, опускает, фыркая:

— Не дождешься. Но и развода не дождешься.

— Да я уже поняла, что мирно не получится. Будем судиться.

— Не боишься, что я отберу у тебя все?! Квартиру, в которой ты столько раз делала ремонт, любовно подбирала обои, шторы, картины?!

— Не переживай, шторы и картины я могу забрать с собой.

— А автомобиль?!

— На него мне вообще плевать.

— А сын?! — он ударяет по больному. — Потерять сына ты не боишься?!

— С чего бы мне его терять?! — пожимаю я плечами.

Веду себя спокойно, знаю прекрасно, что никакой нормальный суд не разлучит мать с ребенком, особенно если отец — предатель со второй тайной семьей, но сердце все равно начинает биться быстрее... материнский инстинкт внутри меня орет: я не отдам тебе своего сына!

— С того, что у меня есть огромные деньги и огромные связи, — фыркает муж. — Захочу — заберу у тебя Артура.

— Ты мне угрожаешь?! — удивляюсь я.

— Нет, предупреждаю.

— Предупреждалку свою не сломай.

— На твоем месте я подумал бы еще десять раз, прежде чем...

— К счастью, ты не на моем месте, — перебиваю я. — Но после того, как ты поднял на меня руку и продолжаешь угрожать, я бы предпочла, чтобы ты свалил из квартиры.

— Я?! Свалил?! Из квартиры, которую сам же и купил?!

— Да, — киваю я. — Ради сына. Ты ведь не хочешь, чтобы он случайно стал свидетелем наших скандалов и того, как папа замахивается на маму?!

— Саша, это манипуляция.

— Да. И сейчас, смотри, будет еще одна: если не свалишь ты — свалю я. И разумеется, заберу с собой сына. В итоге, думаю, ему придется спать со мной в одной кровати в родительской квартире. Разве ты не предпочел бы, чтобы твой сын остался в своей комнате и своей постели?!

— Какая же ты дрянь, — он качает головой, а потом кивает: — Ладно, я уйду. Дня на три, не больше. Просто чтобы ты успокоилась. Потом я вернусь, и мы поговорим еще раз.

Я мысленно отвечаю: не поговорим.

Но на деле лишь молча наблюдаю, как он достает свой отпускной чемодан, кидает туда какие-то свои вещи, а потом, даже не попрощавшись с сыном, уходит.

Интересно, к Каролине или в отель?!

Чтобы не погрузиться в саморефлексию, обиду и боль, я принимаюсь за домашние дела.

Когда зову на ужин Артура, он спрашивает:

— Мама, а где папа?!

— Уехал в командировку, милый, — вру я первое, что приходит на ум.

— Но он даже не сказал мне «пока»!

— У тебя в комнате было тихо, и мы решили, что ты уснул.

— Не, я просто играл...

— Скажи ему потом об этом. Думаю, он обязательно извинится.

— Ладно, — сын начинает есть, а я отворачиваюсь к кухонной раковине, пытаясь сдержать подступающие слезы.

Да уж... сильные женщины тоже плачут.