Сознание возвращается обрывками.

Первый — запах. Тот самый, ненавистный сандал, но теперь смешанный с резким, острым ароматом медицинского спирта. Он везде: на моей коже, на подушке, в носу.

Второй — звук. Приглушенные, деловитые голоса.

— Пациентка поступила в бессознательном состоянии. Со слов мужа — в состоянии острого психоэмоционального возбуждения

Третий — холодное прикосновение манжеты на моей руке, давящее, накачивающее воздух.

Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись, веки тяжелые, не поддаются.

— Вера Николаевна, вы меня слышите?

Я медленно поворачиваю голову на голос. Немного удается разомкнуть веки. Сквозь щель вижу возле кровати светловолосую женщину в форме медсестры с суровым, усталым лицом и мужчину в белом халате.

— Где я?

— В смотровом больницы. Вы помните, что с вами случилось?

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый и неумолимый. Воспоминания накатывают лавиной: поминки, лицо Кати, испуганный шепот, фигуры у окна, слившиеся воедино, ледяной ветер и всепоглощающая, физическая немощь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вместо слов вырывается лишь сдавленный, хриплый звук. В горле сухо. Киваю, ощущая, как по щекам катятся горячие, беспомощные слезы.

Я помню все.

Врач что-то записывает в историю болезни.

— Вы потеряли сознание. С вами ваш супруг, он вас привёз сразу. С его слов — у вас нервный срыв на фоне длительного стресса и похорон. Подтверждаете его слова?

Киваю.

— Мы проведем обследование, возьмем анализы. Сейчас вам нужно успокоиться и восстановить силы.

Как будто силы были единственной проблемой. Как будто во мне сломалось только тело, а не вся жизнь.

Он задает стандартные вопросы о хронических болезнях, аллергии на препараты и так далее.

Отвечаю. Признаюсь также, что из-за суеты с похоронами пропустила прием антидепрессантов, которые прописала Виолетта. Уточняет названия. Сосредоточенно вписывает всё в карту.

— Кхм-кхм, — прочищает горло. — Понятно.

— Давление сто на семьдесят. Пульс сто тридцать. Температура 36,3. — озвучивает медсестра.

Меня переводят в палату с двумя кроватями. Подключают к капельнице. Прохладная струя физраствора заползает в вену, а я смотрю, как капли во флаконе отмеряют ритм.

Кап-кап-кап...

Некоторое время спустя, приходит Дима. Он несет моё пальто и тапочки, в которых я выскочила в снег.

Его лицо — идеальная маска тревоги. И если бы я не знала о его измене, поверила бы, что он на самом напуган.

— Родная, как ты?

Закрываю глаза — не могу на него смотреть. Не могу и не хочу верить, что эти голубые, бездонные глаза, в которые я влюбилась много лет назад, смотрели с любовью не только на меня. Что этот низкий, бархатный голос шептал нежности не только мне. Что к нему — высокому, статному, во всех отношениях неотразимому — прижималась не только я...

— Я уже всё уладил. Сейчас тебя прокапают и отпустят. Оформят документы, и мы поедем домой.

.. .и что всё это происходило, когда я проживала самый сложный период в жизни.

— Вер, ты так и будешь молчать?

Открываю глаза, отворачиваюсь к окну.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стекло. Оказывается, уже начало смеркаться...

Он стоит еще минуты две-три, то ли изображая, то ли на самом деле излучая молчаливую поддержку, и, протяжно выдохнув, выходит в коридор — подписывать бумаги.

В палату заходит врач. В руках — карта. Очевидно — моя.

— Ну что, Вера Николаевна, сейчас купируем синдром отмены, стабилизируем давление... — Он щелкает ручкой, ставит в карте размашистую подпись. — Ваш супруг уверил, что вы продолжите лечение дома. Как прокапаем, можете одеваться, сразу вас выпишем.

Шагает к выходу.

Сердце снова начинает трепыхаться в панике. Нет. Только не это. Он собирается уйти!

А я не собираюсь упускать единственный шанс.

— Подождите, — мой голос всё так же звучит хрипло, но я вкладываю в него всю остаточную силу. — Пожалуйста.

Потому что даже в таком состоянии я понимаю, что не хочу этого.

Он оборачивается, брови удивленно ползут вверх.

— У меня… — Я делаю прерывистый вдох, поднимаю руку — и она предательски, мелко дрожит. Очень вовремя. — Я все еще чувствую себя ужасно. Я не хочу сейчас ехать домой. Мне страшно.

Я смотрю на него с неподдельным, животным страхом. Я ведь на самом деле не лгу. Я просто озвучиваю правду о теле и скрываю правду о душе.

О предательстве, с которым придется остаться один на один там, дома.

— Показаний оставлять вас нет, — произносит нахмуренно, но с сомнением. Он смотрит на мои дрожащие руки. Видит мое мертвенно-бледное лицо. Я — просто образец пациента, нуждающегося в помощи.

— Пожалуйста... — говорю я тише, почти шепотом, с трудом собирая слова в предложения. — Вы брали расширенный анализ? Может, стоит дождаться всех результатов? Проверить… Я не знаю… Гормоны? Щитовидку? Чтобы быть уверенными, что это не что-то серьезное? Я умоляю.

Я бросаю эти термины наугад.

Не знаю, откуда вообще берутся силы мыслить рационально, трезво, несмотря на моё состояние. Но впервые за долгое время я будто вижу ситуацию объемной, со всех сторон.

Непривычно.

Но я отчаянно цепляюсь за это забытое чувство — рассуждать здраво и стратегически, как когда-то давно, в прошлой жизни.

Он задумывается, перелистывает мою карту.

— Ну, если вы себя так плохо чувствуете... — вижу, как он колеблется. Понятно, что ему не хочется лишней работы, но и отпускать больную пациентку, которая снова, вероятно, рухнет в обморок, тоже не может. — Ладно. Остаемся на денек. Посмотрим анализы.

Делает новую пометку в карте и уходит. Я облегченно откидываю голову назад, сжимая ладони в кулак, чтобы как-то унять дрожь. Пытаюсь дышать ровнее, спокойнее.

По иронии судьбы слабость сейчас — мое единственное оружие.

У меня будет целая ночь наедине с самой собой, чтобы подумать. Чтобы найти в себе силы столкнуться в новой реальностью. Чтобы вспомнить, кем я была до того, стать бледной, невменяемой тенью.

И понять, как жить дальше.

Через некоторое время Дима возвращается, сообщает мне о решении врача оставить на ночь. Ждет какой-то реакции — объяснений, оправданий, — но снова уходит ни с чем.

Я лежу, уставившись в потолок.

Тишина палаты обманчива. За ней скрывается гулкий звон в ушах и стук собственного сердца, который отдается в висках и мешает думать.

Но думать мне необходимо. Вопросов в голове не меньше, чем капель во флаконе физраствора. Перевожу взгляд на него — и продолжаю считать капли. Они падают с безмятежной, механической регулярностью.

Когда это началось?

Как я этого не замечала?

Одно я понимаю отчетливо: как бы больно мне сейчас не было, это лучше прежнего оцепенения. Это доказательство того, что я еще остаюсь живой. Что моя жизнь продолжается, и мне надо с этим считаться.

«Ты так себя доведешь!»

Надо что-то с ней делать...

Дверь в палату скрипит. На пороге появляется медсестра из смотрового кабинета. Подходит к моей кровати. Я машинально пытаюсь приподняться.

— Не дергайся, милая. Катетер вырвешь. — Она подходит к моей кровати, проверяет капельницу и начинает наматывать манжету тонометра вокруг свободного от иглы плеча. — Ну как ты? Полегче?

Читаю на бейдже её имя — Елена Викторовна. Она довольно молода. Возможно, моя ровесница. Взгляд строгий, суровый — диссонирует с мягким, заботливым голосом, ласкающим слух. Качает в манжету воздух, пристально вглядываясь в цифры на циферблате прибора.

— Как будто меня переехал асфальтовый каток, — выдыхаю я, когда она заканчивает измерять давление. Это чистая правда.

— После таких встрясок так и бывает, — она ухмыляется и записывает в журнал показания тонометра. — Отлежись. Сон — лучшее лекарство.

— Спасибо.

— А этот красавец, что привез тебя — случайно не тот самый Дмитрий Соколов? — спрашивает как бы между прочим.

— Тот самый, — поджимаю губы.

Её взгляд меняется. Становится чуть более пристальным. Она нависает надо мной, поправляя одеяло.

— Муж, значит.

Я уже привыкла к тому, что его узнают везде, где бы он не появлялся. И не просто привыкла — гордилась неимоверно. Мой муж — ведущий новостей на федеральном телеканале, ежедневно в прайм-тайм его лицо появляется на миллионах экранов страны.

Конечно, горжусь...

А он гордится тем, что всего добился сам.

— Муж...

— А хоронили вы кого?

— Маму.

— Мои соболезнования, милая. Тяжело терять родителей.

Да, тяжело. Особенно когда это не в первый раз.

— Я хочу поспать, — говорю, чтобы закончить разговор.

Сверлит меня своим пристальным взглядом.

— Изменяет?

— Что?

— Муж, говорю. — цыкает, качая головой. — Изменяет?

Хочу возмутиться, но вместо этого неожиданно спрашиваю:

— Как вы это поняли?

Она машинально проводит рукой по синему матрасу и садится у подножья свободной кровати.

— Глаза выдают. У нас у всех они одинаковые. Разочарование в них. Опустошение. Обида. Тебе хоть есть, с кем поговорить?

— Нет... — признаюсь, как есть.

— Я сейчас, — встает с места, несется к двери. — Я мигом.

Возвращается через минут десять. В руках — какой-то буклет.

— На, держи. — сует мне в свободную от катетера руку. На буклете — силуэт женского профиля превращается в слово «Вместе в Петербурге». — Там номер внизу — анонимная служба психологической помощи. Ручаюсь за них.

Будто обжигаюсь.

Отшвыриваю буклет — тот падает на пол с тихим шуршанием.

— Я не нуждаюсь в помощи психологов, — цежу раздраженно.

Не хочу ничего знать о психологах, психотерапевтах и прочих. Хватит с меня.

Медсестра, конечно же, по-своему трактует мою реакцию.

Она встает, поправляет халат.

Поднимает листовку и кладет на прикроватную тумбу.

— Решай сама. Можешь выбросить. Можешь оставить. — Она подходит к двери и оборачивается. — Я просто помочь хочу. А то лечишь тут, выписываешь вас таких сломанных, молчаливых и гордых, с улучшением. А потом вы возвращаетесь с более серьезными диагнозами.

— А вам какая разница?! — раздраженно. — Это не ваша забота.

Она тяжело вздыхает.

— Не моя, да. Просто помочь хотела.

— Я не нуждаюсь в помощи.

— Как скажешь, милая. Только руку не дергай — катетер... — и выходит из палаты.