— Я всё та же, Дим.

— Не знаю.

— Ты знаешь меня! Посмотри на меня, посмотри в мои глаза. Это я, Дим. Неважно, как меня зовут. Это я.

— Кто ты?

Она подается ко мне, я инстинктивно подаюсь назад. Узкое пространство такси давит со всех сторон. Выбираю не смотреть на неё — поэтому смотрю в серое месиво за окном.

— Я та же женщина, которая любит тебя. — шепчет Вита. — Разве имя что-то меняет?

В ее интонациях скользят знакомые, терапевтические нотки, но голос — её всегда уверенный голос сейчас звучит иначе.

— Разве, важно, как меня зовут? — слышно, как он дрожит и из-за слёз слегка гнусавит. — Важно то, что мы чувствуем друг к другу. Имена, прошлое... Дим, это всего лишь ярлыки. Посмотри на меня, Дим. Посмотри в мои глаза. Узнай меня. Это я.

Поворачиваюсь к ней.

— Ты знаешь меня, — ее шепот едва слышен. — Ты же знаешь.

— Я в этом уже не уверен. — усмехаюсь болезненно.

— Не говори так. Я никогда не врала тебе.

— Но ты и не говорила правды о том, кто ты, откуда.

— Ты не понимаешь! Ты не знаешь, какое это место! Глухая дыра, Дим. Какая там была бы жизнь? Да, я уехала. Я вытащила себя сама. Поступила, выучилась, построила себя с нуля! Разве это преступление? Разве я не имела права на другую жизнь?

В этот момент я слышу, как в свое время она той же интонацией успокаивала мою совесть: «Ты имеешь право на счастье».

Теперь она оправдывает передо мной свой выбор.

— Имела. — хриплю я, стараясь не думать о том, что водитель такси всё слышит. — Но мне ты врала, Вита. Выходит, всё, что есть между нами, построено на лжи. Вся ты — Виолетта Волошина, звезда психологии, — построена на лжи. А на самом деле, кто ты? Какая ты? Вита, ты правда не поехала на похороны своей бабушки? Бросила её и уехала?

Ее лицо искажается гримасой боли.

— Не смей так говорить! — она хмурится и вспыхивает, как от пощечины. — Я не бросала ее! Я высылала деньги! Но я дала себе слово, когда уезжала, что никогда не вернусь туда. Я создала себя заново. Ту, которая могла бы быть счастлива с таким мужчиной, как ты.

— Не впутывай в это меня. — качаю головой, выставив вперед руку. — Я ненавижу ложь.

— Мир жесток, Дим! — она уже почти кричит, впервые теряя передо мной контроль. — Ты бы никогда не посмотрел на деревенскую Варьку Лукину! Ты полюбил Виолетту Волошину. Сильную, успешную, красивую. Я ведь права?

— Нет.

— Права. — она смотрит на меня с вызовом, будто ждет продолжения.

— Нет, Вита, не права, — вырывается у меня автоматически, как протест против всего, что она сейчас сказала.

— Но где-то глубоко внутри шевелится холодный, неприятный червячок понимания. Потому что я вижу в ней не только лгунью, предавшую свою бабку.

Я вижу в ней отражение себя самого.

«Ты бы никогда не посмотрел на деревенскую Варьку Лукину».

А на кого смотрела Вера? Когда признавалась мне в любви, когда таяла в моих объятьях. Кого она видела? Не Димку Соколова — парня с хрущевки — это точно. Она видела меня — мальчишку, который предложил ей свою маму взамен погибших родителей. И она приняла это. Она приняла меня. Со всем моим прошлым, с моей озлобленностью на весь мир, с моим комплексом бедного родственника в ее же доме.

Разница между мной и Витой только в том, что я не врал о своем прошлом. Но я потратил годы, чтобы его похоронить. Как и она, я тоже выстраивал себя с нуля — Дмитрия Соколова, уверенного в себе, успешного. И так же, как и она, я бежал от своего прошлого, от запаха бедности, от стыда за своё происхождение.

«Я создала себя заново. Ту, которая могла бы быть счастлива с таким мужчиной, как ты».

И я создал себя заново. Ту версию, которая была бы достойна Веры Федотовой и ее мира.

Так что мы с Витой — одного поля ягоды. Оба притворяемся. Оба носим маски, чтобы вписаться в жизнь, которая кажется нам лучше той, что была нам дана при рождении.

И мне ли её судить за это?

— Ты не права, — говорю я уже тише. — Я бы посмотрел. Потому что о людях сужу не по внешности.

И потому что я сам из той же грязи выбрался...

Она замирает, видя, что моя злость сменилась на что-то иное, более сложное — на горькое осознание. Принятие.

В ее глазах вспыхивает надежда.

— Дим... — она тянется ко мне.

— Не ври мне больше, Вита...

Она больше ничего не говорит — кивает, поджав губы, будто пытается сдержать подкатывающие всхлипы и отворачивается к своему окну.

Оставшуюся часть пути едем молча. Выходим у её дома. Выгружаю чемоданы, отпускаю машину и по привычке собираюсь нырнуть под арку — к черному входу. Вита стоит рядом, копается в сумочке — ищет ключи.

Боковым зрением замечаю небольшую, сгорбленную фигуру у стены, которая при виде нас резко вскакивает.

— Папочка! — подбегает ко мне и виснет на шее.

Голос у неё тонкий и испуганный.

Аккуратно отстраняю от себя дочь. Замечаю на ступенях перед дверью небольшую спортивную сумку. Лицо дочери заплакано, нос — красный от холода.

— Света? Что ты здесь делаешь? — у меня перехватывает дыхание. Сердце начинает биться с бешеной скоростью. Что-то случилось.

Она смотрит на меня, потом на Виту с такой смесью боли, обиды и отчаяния, что мне становится физически плохо.

— Я ушла, — говорит она просто. — Я не могу там больше оставаться. Мама совсем с ума сошла, пап. Мне страшно оставаться с ней в одном доме.