Со двора я вышел, намотав обгоревший обрывок рукава на правую ладонь так, чтобы алая нить рядом с узором Оценки никому не бросалась в глаза. Вышло криво и неаккуратно, будто я только что подрался с какой-нибудь кошачьей компанией в подворотне и наскоро перевязал руку. Но в целом сойдёт. Для утренней Сечи, в которой половина встречных выглядит хуже, чем я, — такие детали гардероба не являлись чем-то необычным.

Ощущения в солнечном сплетении были откровенно странными. Ядро было на месте, и с ним было всё в порядке. Я это чувствовал. Но за ним, там, куда я утром полез и откуда с трудом вышел, теперь что-то неприятно шевелилось. Ровно так, размеренно, как тлеющий уголь под слоем пепла, который вроде бы потушен, но стоит дунуть — и снова разгорится.

Себастьян трусил у левой ноги и молчал. Через связь от него шло ровное сосредоточенное внимание, практически без комментариев. Кот явно чувствовал, что хозяин не совсем в порядке, и от этого его, кажется, самого слегка потряхивало.

«Себастьян, ты там живой?»

«Живой, господин Морн. И внимательно слежу за вашим каналом. Он у вас сейчас как старая бочка, перетянутая свежим обручем. Обруч хороший, а доски внизу подгнившие. Если вас не затруднит, постарайтесь на ближайшие пару часов обойтись без сильных эмоций и физических нагрузок.»

«Постараюсь.»

Кот чуть сбавил шаг, поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом — так смотрит жена на мужика, который в третий раз за месяц клянётся, что завтра с утра точно бросит пить, и при этом одной рукой уже тянется к рюмке.

После чего фамильяр отвернулся и пошёл дальше, всем своим видом давая понять, что слова мои он услышал, принял к сведению и уже прикидывает, как помягче эти слова прокомментировать, чтобы не обидеть своего хозяина.

«И почему мне в это… так слабо верится, господин Морн.»

Ворота в Нижний город я прошёл без приключений. Двое стражников на посту посмотрели на меня мельком, зацепились взглядом за сгоревший рукав, потом за размотанную ладонь.

Старший из них, сутулый дядька с обвисшими щеками и красными глазами, пришедшими от двенадцатичасовой смены и плохого вина, махнул рукой и отвернулся. Вся его жизнь сейчас сводилась к ожиданию, когда его наконец отпустят домой, и до меня ему было ровно столько же дела, сколько до мухи, пролетевшей мимо.

А вот второй, молодой, с едва пробившимися усами и настороженным взглядом, явно был в карауле недавно и на всё смотрел с таким пристальным вниманием, будто ему лично поручили ловить шпионов.

Дар сам собой скользнул по обоим. На молодом задержался чуть дольше, считывая готовность доложить о странном ученике Академии с обожжённой рукой кому угодно, кто первым спросит. Пропускная способность, ранги, ошибки в тренировках — всё это выскочило передо мной строчками, и я только поморщился, потому что прекрасно знал, что за бесплатной информацией сейчас прилетит счёт.

«Господин Морн, при всём моём к вам уважении, я искренне не понимаю, каким образом вы умудряетесь держать в голове одновременно и расчёты Игната, и тренировочные программы на каждого из ваших подопечных, и с десяток подобных вещей, но при этом простое и недвусмысленное пожелание воздержаться от расхода ядра пролетает мимо ваших ушей быстрее, чем я успеваю его озвучить. Вы сейчас просканировали двух случайных мужиков, которые вам и задаром не сдались, а мне теперь переживать, хватит ли у вас ресурса дойти до лавки или вы будете любезно отключаться по дороге, изящно подставляя физиономию под городскую брусчатку.»

«Прости, Себастьян… я на автомате.»

«На чём, простите?»

«На автомате. Это… ну, когда тело само делает что-то без участия головы. Привычка, рефлекс, называй как хочешь.»

«Любопытное слово. Запомню. Так вот, господин Морн, именно это меня в вас и беспокоит, знаете ли. Ваш, как вы изволили выразиться, автомат работает исправно, а вот голова, которая должна бы его иногда притормаживать, судя по всему, выходит на прогулку отдельно. Постарайтесь их в ближайшее время познакомить друг с другом, если вас не затруднит.»

Я покосился на кота. Откуда он вообще знает, что у меня в голове? Он что, мысли читать научился?

Фамильяр приостановился, тяжело вздохнул, как вздыхают люди, которым в сотый раз приходится объяснять очевидные вещи, и покачал головой.

«Нет, господин Морн, я не умею читать ваши мысли. Просто про все ваши, с позволения сказать, подвиги знает уже вся Сечь. Это, увы, давно не секрет.»

Точно читает, засранец усатый. Я ещё раз покосился на него с подозрением. Себастьян поднял на меня золотые глаза, покосился в ответ, и какое-то время мы шли молча, поглядывая друг на друга с видом двух шулеров, каждый из которых только что заметил у соседа в рукаве лишний туз.

Ладно, я действительно накосячил. Если хозяин через пять минут после лекции об аккуратном обращении с собственным ядром начинает это ядро напрягать по полной программе, хозяину не грех и получить по шее. Пусть даже словесно.

Чтобы не зацикливаться на неприятной теме, я заставил голову переключиться на что-нибудь полезное, благо недоделанных дел у меня накопилось столько, что их хватило бы на три жизни. Голова послушно перебрала несколько вариантов и остановилась на Академии, куда, вообще-то, надо бы заглянуть. Не сегодня, разумеется. Но вообще надо.

Я ведь там, вообще-то, числюсь, и даже немного учусь.

Студент первого курса, благородный Артём Морн, сосланный в Серые Холмы за то, что не получил серьёзного родового Дара. Студент, правда, из меня получился специфический. По-крайней мере, в общаге я не ночевал уже, дай бог памяти, недели три.

Сначала жил в комнате над лавкой Надежды, потом перебрался в выкупленное здание напротив, где тренировал Данилу и остальных ребят, которые показались мне перспективными. И если на первых порах меня это хоть немного тревожило (вдруг хватятся, вдруг староста начнёт возбухать, вдруг преподаватели будут возмущаться), то сейчас выяснилось, что хватиться меня в Академии некому.

И, если честно, невелика беда. Всё, чему там учат на первом курсе, я мог бы пересказать за один вечер, и ещё осталось бы время поспать. Если бы кто попросил, я бы и пересказал — благо список короткий.

Общие знания по миру. География. История, причём такая, в которой сплошные победы и ни одного поражения, как будто Империя за триста лет ни разу не получала по шее. Математика на уровне «посчитай, сколько горбуш в пяти мешках, если в одном семь».

А вот с чем дело тут обстоит действительно неплохо, так это с боевыми искусствами и владением оружием. Студентов гоняют серьёзно: меч, копьё, короткий клинок, лук, даже арбалет. Из преподавателей сплошь бывшие ходоки да гвардейцы, программа выстроена толково, и к концу первого курса любой, кто не прогуливает и работает головой, уверенно держит клинок и в учебном спарринге способен дать сдачи.

Одна беда — физической подготовкой с ними никто всерьёз не занимается. Утренняя зарядка, пробежка пару раз в неделю, и на этом все успокаиваются, считая задачу закрытой. В результате получается специфический боец: техничный, с поставленными руками и чистыми движениями, только вот дыхалки у него хватает ровно на пару минут, пока противник не возьмётся за него всерьёз.

Техника техникой, а в реальной драке от такого бойца толку как от фарфорового сервиза в кабацкой потасовке: смотреть приятно, а в деле развалится раньше, чем дойдёт до замаха.

Ну и магия, куда же без неё. С ней, впрочем, отдельная история.

Первокурсников гоняют по базе на том уровне, на котором у них физически не хватает ядра. Вот тебе формула, вот тебе поза, вот тебе концентрация — давай, создавай искру. Ребёнок со спящим почти ядром мучается час, выжимает из себя каплю, гаснет, получает от преподавателя насмешливое «слабо, следующий», идёт в угол и садится ждать, пока остальные помучаются. А потом все вместе идут в столовую есть перловку.

И каждый раз, когда я про это думаю, мне вспоминается один мой старый знакомый. Звали его Палыч, и в прошлой жизни он был моим старшим наставником, одним из тех, кого встречаешь в зале и надолго запоминаешь. Так вот Палыч терпеть не мог, когда в зал приводили ребёнка и с порога пихали ему в руки боксёрские перчатки.

«Прежде чем бить,» — говорил Палыч, — «научи его стоять. Прежде чем стоять — научи падать так, чтобы не сломал себе шею. Прежде чем падать — дай ему нормально подышать, а то у него диафрагма как у новорождённого котёнка, три раза ударишь и забирайте покойничка.»

Мы тогда первое время смеялись над этими словами. Да и сам Палыч к тому располагал: сухой, злой, похожий на старого цепного пса, который давно забыл, зачем его привязали, но лаять по привычке всё равно продолжает. А потом выяснилось, что из его группы за десять лет никто не получил серьёзной травмы, и смеяться над ним мы как-то резко перестали.

Так вот, к чему я это. Академия в Серых Холмах — это зал, куда приводят ребёнка со слабым ядром и с порога пихают ему в руки условный «файербол», который он физически не может удержать. И ребёнок, ожидаемо, этот файербол роняет себе под ноги, обжигается, идёт в угол и всю жизнь думает, что он бракованный. А он не бракованный. Он просто не готов. Ему сначала надо…

— Морн…

Шёпот. Тихий, почти на грани слуха, но пришёл он откуда-то со стороны, в обход обычной мешанины уличных звуков, будто кто-то наклонился к самому уху и выдохнул моё имя в висок. Я замер посреди улицы и медленно повернул голову на звук.

Сбоку, в глубине какого-то двора, горело красное пятно открытого огня. Тут же потянуло запахом железа, раскалённого угля и прогоревшей окалины, от которого в носу сразу защипало и захотелось отвернуться. Я не отвернулся. Ноги сами сделали пару шагов в ту сторону, потом ещё пару, и только когда я оказался почти в воротах двора и в лицо мне ударила плотная, жирная волна жара, я понял, что смотрю в горн.

Кузница была низкая, приземистая, с закопчённым потолком, на балках которого висели заготовки — подковы, петли, какие-то скобы, звякавшие друг о друга от каждого движения воздуха. Горн стоял у дальней стены, вытянутый, с широким раструбом, и угли в нём дышали медленно, будто спали. Воздух над горном плыл, как плывёт вода у самого берега в жаркий день, и в этом плывущем воздухе, прямо посреди багрового жара, я увидел лицо.

Это была девушка…

С огненными узорами по щеке и шее, идущими вверх от подбородка к виску. Узоры горели тем же тёплым оранжевым светом, что и угли вокруг них, и только это делало их заметными — они росли из огня, были частью огня, и всё же складывались в рисунок, слишком точный для случайного мерцания. Глаза у девушки были тёмные и очень спокойные. Она смотрела на меня в упор и, кажется, знала, кто я такой, куда я иду и что у меня сейчас происходит внутри.

Твою ж мать.

— Вам чего, господин?

Голос был прокуренный, уставший, и шёл откуда-то из глубины кузницы, из-за горна, где в полумраке что-то пересыпалось и шуршало. Я с усилием оторвался от пламени, будто выдёргивал взгляд из вязкой глины, и увидел самого кузнеца. Широкий, в кожаном фартуке, с ведром в руке, с разводами сажи на скулах и с той спокойной усталостью в лице, которая бывает у людей, работающих у огня всю жизнь. Он смотрел на меня без особого интереса и просто ждал ответа.

— Нет, — сказал я. — Ничего. Показалось.

Он пожал плечами и снова отвернулся к своему ведру. А я перевёл взгляд обратно в горн.

Только вот лица там уже не было. Сейчас это был просто огонь. Багровые угли, раскалённая добела железяка сверху, жар, который бил в лицо ровной волной, и тонкая струйка голубоватого дыма, уходящая вверх, к закопчённому потолку. И я, как дурак, стоял в воротах чужого двора, дышу чужим дымом и смотрел на чужой горн.

«Господин Морн?»

«Всё нормально.»

«При всём уважении, господин Морн, ничего нормального в том, что произошло, я не вижу. У вас сейчас по каналу прошла волна, которая лично мне отозвалась ощущением, будто меня со всей дури пнули под рёбра. Такое, знаете ли, не случается с людьми, у которых „всё нормально“. Что вы видели?»

«Ничего, Себастьян. Просто показалось.»

«Не юлите со мной, прошу вас. Я достаточно давно живу на свете, чтобы отличать „показалось“ от „увидел что-то и сделал вид, будто не увидел“. Так что вы видели?»

Я почувствовал, как кот, шагавший у ноги, поднял на меня морду и не сводит взгляда. По связи шло такое настойчивое требование ответа, что проще было бы соврать на допросе у Громобоя, чем сейчас отвертеться от этого золотоглазого следователя.

«Потом, Себастьян. Дай дойти до лавки, и уже там я расскажу всё по порядку, честное слово.»

Кот промолчал. Но молчание его было не примирительным и не согласным — оно было того особого сорта, который у людей бывает, когда они говорят «ладно» с таким выражением лица, что сразу понимаешь: никакого «ладно» не будет, и через час к этому разговору мы вернёмся с той же точки, на которой только что расстались.

«Хорошо, господин Морн. Как скажете.»

После кузницы я принципиально не смотрел ни на какие открытые огни. Отводил взгляд от витрин с жаровнями, от дверей кабаков, где на кухне что-то жарилось, от мальчишки-факельщика, бредущего домой с потушенным факелом в руке. Обычно я таких не замечаю, а сейчас цеплялся взглядом за каждый источник тепла, будто кто-то во мне без моего спроса проверял, не выглядывает ли оттуда знакомая девушка с узорами на лице.

Чтобы отвлечься, я заставил мыслям вернуться туда, где им было спокойнее всего, — к Академии и к тому, чему там учат. Мысль пошла охотно, будто только и ждала, что её позовут обратно.

И первый же вопрос, который сам собой встал, был простой: что, собственно, этим ребятам могло бы помочь? Вот реально помочь, а не так, как сейчас, когда их пять лет мучают теорией, а потом выпускают в Сечь с напутствием «ну, там уже как-нибудь справишься».

Первое и главное — тело.

Магу со слабым ядром без нормальной физической подготовки вообще ничего не светило. Вся его магия сводилась к крохам, и если за этими крохами не стояла рука, умеющая держать меч, и ноги, умеющие унести его от того, с кем эти крохи не сработали, маг получался одноразовый. Сжигал он свою каплю, и на этом сказочка заканчивалась. Стой, жди, пока тебя прирежут.

Я бы сделал по-другому. Полностью отстранил бы первокурсников от магических практик на весь первый год и загрузил их совсем другим. Бег. Общая физическая подготовка. Работа с оружием. Борьба, может быть, плавание. Разбор анатомии тварей из Мёртвых земель, чтобы человек знал, куда бить спиногрызу, где слабые места у костолома и почему от стеклянной сколопендры лучше просто убегать и не геройствовать.

И отдельным большим блоком — как драться против магов разных стихий. Как уходить от огненных атак, причём так, чтобы тебе не поджарили задницу. Как встречать ледяные заклинания и не превратиться в красивую сосульку во весь рост. Как не задохнуться, когда воздушник пытается выкачать из тебя воздух. Ну и дальше по списку…

Год получится тоскливый, согласен. Никакой тебе магии, никакой искры силой воли, никаких «я юный маг, смотрите, как я могу». Зато к концу этого года у пацана есть тело, голова и внятное понимание, с чем он будет жить дальше. А не пепел под ногами и мысль, что он бракованный.

Второе — правильное использование собственного ядра.

Вот тут уже начиналась магия, только не та, которую им преподавали. Не «зажги свечу силой воли», а «как из одной капли энергии выжать результат», и вот это «как» держалось на трёх вещах: на экономии, на точности и на своевременности. Маленькая искра, брошенная в нужный момент в нужное место, часто делала больше, чем десяток заклинаний, выпущенных размашисто и наугад.

Этому в Академии не учили, потому что учить было попросту некому. Преподы там сами были магами средней руки, ядра у них в десять раз больше, чем у их подопечных, и они могли позволить себе жечь энергию мешками. То, что подходило им, они автоматически предлагали и своим ученикам, даже не задумываясь, что ученикам-то оно не подходит совершенно. Ученикам надо было учиться выжимать максимум из минимума, ровно так же, как мои пацаны в прошлой жизни учились выжимать максимум из узких плеч и коротких рук.

И третье…

Третьего я додумать не успел. В правой ладони снова остро дёрнуло, как будто под повязкой кто-то ткнул иглой, и следом за уколом под кожей заходил чужой пульс, не совпадающий ни с сердцем, ни с дыханием. Я остановился и привалился плечом к стене какой-то лавки. Ладонь свободной руки сама легла на грудь, выше ядра, будто рука пыталась придержать то, что внутри.

Пахло утренней Сечью. Холодный воздух, гарь от чьего-то очага, сладковатая дрянь от аптечной лавки через дорогу, и под всем этим — тяжёлая душная вонь из навозного переулка, от которой в горле сразу становилось кисло. Всё знакомое, всё на своём месте, и каждый оттенок запаха был мне прекрасно знаком.

А потом сквозь этот привычный букет пробился ещё один запах.

Это был запах остывшего костра. Чистый, древесный, без примесей, такой, каким пахнет кострище на следующее утро, когда угли уже остыли. У этого запаха не было источника. Ни одна лавка вокруг его издавать не могла, ни один очаг в округе — тоже, а навозный переулок пах вообще принципиально по-другому. Запах просто висел в воздухе, ровный, плотный, без единого движения, будто где-то рядом горел невидимый костёр, и дым от него доходил до меня ровно в той концентрации, в какой хотел быть замеченным.

Я медленно поднял голову и напротив, у лотка с сушёной рыбой, стояла она.

Та же девушка, что и в горне. С огненными узорами по щеке и шее, только сейчас узоры не горели, а тускло светились, будто угли под тонким слоем пепла. На ней была мантия с высоким воротом. Тёмные глаза смотрели на меня через узкую улицу спокойно и без всякого удивления, будто эта встреча была у нас назначена давно и она просто пришла вовремя.

Её губы медленно шевельнулись, произнося одно короткое: «Морн».

Мимо прошёл водовоз с бочкой. Скрипнуло колесо, плеснула вода, тень от бочки на мгновение пересекла лоток, и когда тень ушла, на том месте, где только что стояла она, осталась обычная толстая баба в платке, лениво перекладывающая рыбу на лотке.

Никакого костра она не жгла. Костров вокруг вообще не было. А её лоток пах исключительно рыбой, и ничем больше.

«Себастьян.»

«Да, господин Морн.»

«Здесь почему-то сильно пахнет гарью… Ты тоже это чувствуешь?»

Кот остановился и несколько секунд стоял совершенно неподвижно, только уши у него шевелились, поворачиваясь то вперёд, то в сторону. Потом он поднял морду, повёл носом сначала влево, потом вправо, вверх, снова вправо, и короткими, резкими движениями обследовал воздух вокруг себя. Шерсть на его загривке приподнялась.

«Нет, господин Морн. Ничем подобным здесь не пахнет.»

Он в один прыжок вскочил на деревянный ящик у стены лавки, сел там так, чтобы его морда оказалась почти на уровне моего лица, и пристально на меня уставился.

«Подойдите ко мне ближе, пожалуйста. Я хочу кое-что проверить.»

Я шагнул к ящику. Себастьян вытянул шею, мягко ткнулся лбом мне в щёку и несколько секунд просидел так, не убирая морды, словно прислушивался не ушами, а чем-то иным. Когда он отстранился, золотые глаза сощурились.

«Господин Морн, у вас сильный жар. Вы горите, и горите серьёзно. Я не знаю, чуете ли вы сами что-нибудь ещё, кроме этой вашей гари, но лоб у вас такой, что на нём можно лепёшки печь. Сколько до лавки?»

«Минут десять.»

«Значит, семь, если поднажмёте. И очень вас прошу, господин Морн, поторопитесь. С вами что-то происходит и мне это совершенно не нравится.»

Я оттолкнулся от стены и пошёл.

Третью мысль про Академию я додумал уже на автомате, не отдавая себе отчёта, как именно её додумываю. А мыслью этой была идея ещё с первого курса обучать ребят работать в связках.

То есть делать ставку не на личную силу одного мага, как это делалось всегда и везде, а обучение двоих или троих работать вместе, как единый организм, с заранее распределёнными ролями. Один встречает удар и держит оборону, второй в это время готовит ответ, третий, если он есть, прикрывает фланг или отводит внимание противника на себя. Каждый из них по отдельности слабее врага. А вместе — сильнее, потому что-то, что не успевает один, делает за него другой, а то, на что у одного не хватает ядра, двое разом тянут с двух сторон.

Двое слабых магов, отрабатывавших связку хотя бы полгода, уверенно справились бы с одним магом средней руки. Я это точно знал, потому что тот же самый принцип работал в моей прошлой жизни на любой площадке, где людей учили драться. Один крепкий одиночка против двоих, которые знали друг друга и умели работать в паре, проигрывал почти всегда. Не потому, что был хуже как боец, а потому, что пока он встречал удар одного, второй уже был у него за спиной.

Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов — но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя.

Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях.

И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов.

При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его…

Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно.

Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь.

Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге.

Потом была дверь.

Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.

Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг.

Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула.

Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей.

А потом сознание резко погасло…

* * *

Очнулся я ночью и почему-то в другом месте.

Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз.

Потом я посмотрел вниз.

Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью — полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке.

В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём.

А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик.

На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки.

Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол.

И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более.

Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.

Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.

Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.

Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.

— Мам… — прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. — Мама…

Никто не пришёл.

Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать.

А потом стена напротив кровати начала меняться.

Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был.

И из этого провала вышла фигура.

Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках.

Я сразу его узнал. Тот самый силуэт, та самая мантия, та самая манера двигаться, будто весь мир вокруг существует только с разрешения этого человека. Мы уже виделись. Мы уже разговаривали. Но вот чего я точно не ожидал, так это увидеть его здесь, в детской комнате юного Артема.

И я понятия не имел, кто именно прячется под капюшоном мантии.

Мальчик внизу, судя по всему, был уже в бреду, потому что на появление гостя из стены он отреагировал не криком и не попыткой отползти, а тем, что его измученное тело вдруг чуть расслабилось. Через нашу связь прокатилась тёплая, густая волна, похожая на облегчение. То ли мальчик в бреду принял фигуру за кого-то своего, то ли действительно знал, кто пришёл. Понять это сверху я не мог.

Фигура беззвучно подошла к кровати и осторожно села на край, стараясь не качнуть матрас. Рука в перчатке легла мальчику на лоб, и по его телу прошла волна расслабления: плечи, которые, казалось, давно забыли, что можно не сжиматься, наконец опустились. У меня наверху от этого прикосновения тоже прокатилось тихое, успокаивающее эхо, будто кто-то и мне положил ладонь на лоб.

— Ещё слишком рано… — произнесла фигура искажённым голосом. — Тебе пока нельзя его пробуждать. Ты не готов.

Мальчик попытался что-то ответить, но не смог и вместо этого издал жалкий сухой хрип.

— Молчи, — произнёс незваный гость.

После чего его рука ушла со лба, скользнула под мантию и вытащила оттуда то, что я зацепил взглядом при её появлении — плоский предмет, висевший на перевязи.

Это был амулет. Тёмный металл, не серебро и не сталь, а что-то глубже, с матовой поверхностью, как у старого свинца, только тяжелее на вид. Форма — неправильная капля, как будто расплавленный металл вытянули за вершину и дали застыть. В центре — камень. Тусклый, бурый, без блеска, похожий на ссохшуюся кровь.

Тень держал этот амулет за короткую рукоять, обшитую потёртой чёрной кожей. Рукоять была длиной в половину детской ладони.

— Прости, — произнёс голос из-под капюшона. — Будет очень больно…

Рука в перчатке медленно приложила амулет к груди мальчика, точно над солнечным сплетением, и в первое мгновение ничего не произошло. Тусклый бурый камень в центре капли просто лежал на влажной ткани рубахи.

А потом камень ожил.

Сначала он налился багровым светом, будто в самом его центре кто-то развёл маленький костёр, и от этого свечения по телу мальчика прокатилась волна жара, такого густого и плотного, что мальчика выгнуло на кровати всего разом, от пяток до макушки.

Меня наверху обожгло вместе с ним. Тела у меня не было, а всё равно обожгло, и ощущение оказалось таким настоящим, что на секунду я чуть не зарычал от боли.

Следом за жаром пришёл холод. Такой же плотный, только в обратную сторону: от груди мальчика к пальцам рук, к ступням, к кончикам ушей, вымораживающий всё на своём пути, словно кто-то запустил в горячее тело ледяную реку и она понеслась по венам, выжигая за собой тепло.

А потом началась пульсация. Быстрая, частая, бьющая в собственном ритме, который не совпадал ни с сердцем мальчика, ни с моим. Ритм был древний и тяжёлый, и шёл он откуда-то из самой глубины магических каналов. Оттуда, где, судя по тому, что я успел увидеть утром через Себастьяна, у меня самого спал родовой огонь.

И тут мальчик закричал. По-настоящему, в полный голос, выгнулся дугой и запрокинул голову. Крик ударил в меня снизу через нашу связь, и я закричал вместе с ним. Беззвучно. Потому что кричать мне было нечем, а остановиться я уже не мог.

Затем я увидел его огонь.

Увидел не глазами, а тем внутренним зрением, которым я утром смотрел через Себастьяна на собственное ядро. У мальчика ядро было в том же месте, что и у меня, и канал от ядра шёл в ту же сторону — широкий, мощный, с такими стенками, что сразу становилось понятно: это древняя магистраль, пробитая поколениями, и пламя Морнов шло по ней сколько стоит род. Из этой магистрали сейчас рвалось пламя. Не сочилось, как у меня сегодня утром, а именно рвалось.

Амулет на груди давил.

Пламя упиралось в амулет, пыталось его оттолкнуть, обойти, смести и… не могло. Амулет был сильнее. Я увидел, как из камня в центре пошла тонкая сеть линий, и эта сеть начала оплетать пламя, сжимать его, прижимать ко дну канала. Пламя билось, изгибалось дугой в разные стороны, и с каждой секундой становилось меньше.

Оно постепенно сжималось до размера кулака. Потом до размера куриного яйца. Потом до яркой точки где-то на самом дне канала, у самого ядра. И вокруг этой точки камень амулета выдавил тонкий золотистый контур — круг, с внутренней стороны покрытый мелкими знаками, которые я не успел рассмотреть.

Мальчик перестал кричать.

Он уже и не дышал почти. Выгнутая спина медленно опустилась на простыни, голова запрокинулась и глаза закатились. Я сверху видел, как жар отступает от его лица — не сразу, слоями, от щёк к вискам, от висков к шее. Через несколько секунд кожа стала просто горячей. Ещё через несколько — просто тёплой.

Артём затих. Глаза закатились, голова откинулась на подушку, и дыхание выровнялось, став тихим и ровным, как у человека, который наконец-то провалился в глубокий сон. Тело перестало гореть.

Тень убрал амулет одним коротким, привычным движением, спрятал его обратно под мантию и на несколько секунд замер над мальчиком, положив ладонь ему на щеку.

Потом наклонился к лицу мальчика, осторожно поправил ему мокрую прядь на лбу и тихо произнёс одно единственное слово:

— Прости…

Затем он выпрямился, повернулся к стене и поднял руку. Стена пошла тёмно-фиолетовой рябью и там начал открываться портал.

И в этот момент в коридоре загрохотали шаги.

Тяжёлые, быстрые, с лязгом металла о камень, и дверь в комнату влетела внутрь с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стоял Родион. Волосы растрёпаны, торчат клоками, парадный боевой доспех застёгнут поверх ночной рубашки, левая застёжка на нагруднике болтается незакрытой. Глаза широко раскрытые, светлые, и в них не было привычного холодного расчёта.

В них была ярость.

Родион увидел Тень, увидел провал в стене и вскинул руку, из которой в следующее мгновение ударило ослепительно белое пламя.

Но Тени там уже не было.

Фигура скользнула в провал за долю секунды до того, как пламя достигло стены, и портал схлопнулся за ней, проглотив остатки фиолетовой ряби. Огонь врезался в голые голубые обои, прожёг их насквозь и ушёл в кирпичную кладку, оставив на стене чёрное оплавленное пятно размером с человеческий рост.

В комнате пахло горелой штукатуркой и палёной бумагой.

Родион стоял посреди комнаты с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали остатки белого пламени, и дышал тяжело, с хрипом, как человек, который только что пробежал через весь дом и на бегу швырнул заклинание, на которое в нормальной обстановке потратил бы втрое больше времени.

Потом пламя на пальцах погасло, и отец посмотрел на стену с оплавленным пятном, на кровать, на мальчика, и ярость на его лице сменилась чем-то совсем другим, мягким и беззащитным, чего я у Родиона Морна раньше не видел ни разу. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени прямо на ковёр, и протянул руки к лицу мальчика.

— Артём, — сказал он. — Сынок…

Голос у него был хриплый и чужой, совсем непохожий на тот ровный, холодный, выверенный тон, которым отец разговаривал со мной на церемонии Пробуждения и при отправке в Серые Холмы. Сейчас этот голос звучал совершенно иначе.

Он положил мальчику ладонь на лоб и замер.

— Живой, — прошептал он. — Господи, живой.

И по его лицу медленно поползла слеза, одна, от уголка глаза к виску. Родион её не заметил, потому что смотрел на сына и больше в эту секунду для него ничего не существовало.

Я смотрел на него сверху и не узнавал этого человека, ведь он не имел ничего общего с тем хладнокровным ублюдком, который заказал убийство собственного сына.

Что же с тобой произошло, Родион Морн…